Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

Другая фундаментальная трудность такого перевода состоит в том, что литургические тексты – это поэзия, причем поэзия особого рода. Почти все богослужебные молитвы и гимны – это переводы с греческого; новые писались по их прописям. Византийская поэзия – сложная, риторичная, построенная по принципу πλέκειν322, то есть «извития» или «плетения словес». За этим риторическим термином стоит образ сплетания венка (победителю), венка из слов. В русской словесности такой поэзии не было. Мы привыкли к ней только в славянском обличье. Ее «извития» (хитроумный порядок слов, инверсии) придется упрощать, иначе и по-русски эти стихи окажутся непонятными.

Из того, что богослужебные тексты принадлежат поэзии, следует несколько важнейших вещей. Прежде всего, необходимость красоты словесного построения – не как внешней по отношению к «смыслу» текста, а как относящейся к самому глубокому слою этого смысла. Некрасиво сказанные, эти тексты перестают значить то, что они значили. Они становятся бессильными. Красота – это непосредственная сила смысла, можно сказать, его воля и убедительность. Одна из главных примет этой словесной красоты – ритм. Как известно, многие византийские гимны были написаны регулярным стихом, который славянские переводчики не стали имитировать. Но это не значит (как думают некоторые исследователи), что то, что в результате получилось на славянском, – просто подстрочник. Славянский текст явно следует каким-то сложным законам ритмики и эвфонии; это молитвословный стих, природа которого до сих пор не выяснена стиховедами. Один пример ритмического устройства: формула «Ныне и присно и во веки веков». Анри Волохонский передает ее так: «Ныне, навек и во веки веков» – отлично! В одном из новейших русских переводов мы читаем на этом месте: «Ныне и всегда и на веки веков». На этом «и всегда» мы как будто падаем в ритмическую яму. «Присно», несомненно, значит «всегда». Но гораздо больше значит, что речь идет о какой-то особой непреходящести, которую ритм ударных слогов и повторов выражает прямее, чем то или другое слово. Формульный, почти заклинательный смысл ритма пропал. Быть может, как раз современный поэт, привыкший к нерегулярным ритмам верлибра, больше способен создать что-то подобное молитвословному стиху, чем поэты классического XIX века.

Но то, что в поэтическом высказывании не менее важно, чем словесная красота и ритм, – это его особые отношения со смыслом. Переводчик неизбежно толкует то, что он переводит. Каждый перевод – уже истолкование. Но переводчик, воспитанный на прозаическом понимании, будет «толковать до конца», «до полной понятности», до некоторого однозначного смысла. Даже если этот «окончательный» смысл действительно заключен в словах литургического стиха, им дело не ограничивается. Поэтический смысл отнюдь не смутен и не приблизителен, он по-своему точен. Но в нем непременно есть открытость, есть семантический простор, есть некоторая неустранимая странность. Он, словами Блока, закутан «в цветной туман»:

И мир опять предстанет странным,

Закутанным в цветной туман.

Поэтический простор, странность и радугу смысла несут в себе и слова литургических текстов. Это нисколько не противоречит тому, что литургические тексты – не светская лирика, а поэтическое изложение догматики.

И теперь, перечислив только некоторые из трудностей, останавливающих того, кто хотел бы переводить с церковнославянского, я с удивлением и радостью могу сказать: Анри Волохонский с ними справился! Тонкий поэт, знающий цену слову и ритму, он соединяет русские и оставшиеся непереведенными славянские слова так, что мы узнаем все эти тексты как родные. Они стали прозрачнее – но остались собой. Они звучат, они полны многозначностью, они не теряют в красоте. Произвол, манерность, капризные предпочтения, всяческие ремейки – все, чего со страхом и скукой ждешь, открывая современный перевод, – всего этого и тени нет в переводах Анри Волохонского. Он целомудренно работает с оригиналом.

Волохонский-поэт обладает собственным, сразу узнаваемым словарем и метафорикой – но здесь он как будто оставляет все это за дверьми. Ему помогает только самое тонкое, самое сердцевинное в даре настоящего поэта: любовь к слову и к молчанию.

Эти тексты еще будут обсуждать. И я могла бы назвать некоторые места, которые, по-моему, можно было бы перевести иначе. Но это другой разговор. Главное найдено. Богослужебный текст на русском возможен.

ИССЛЕДОВАНИЯ

Владимир Тарасов

«ГДЕ ЗВУКИ БЬЮТ В СПЛОШНОЕ ДНО»

О ПОЭЗИИ АНРИ ВОЛОХОНСКОГО323

Гёте как-то обронил – а Эккерман, труженик, не поленился поднять – дескать, настоящий автор должен рассчитывать на миллион читателей. Замечательно, впрочем, что через несколько лет тот же Гёте в беседе с тем же господином признался: «Мои произведения не могут сделаться популярными… Они написаны не для масс, а разве что для немногих – ищущих примерно того же, чего ищу и я…»

Собрание стихотворений и поэм Анри Волохонского (я намеренно искажаю неточный титул «Стихотворения») – книга, в известной мере, итоговая324. Поэт, взыскательный мастер, долго её инкрустировал, и – слава Богу! – перед нами книга, некое целое, а не сборник случайных вещей. Поэзия Волохонского – интереснейшее явление современного искусства сло́ва: отсутствие сокрушений на тему души, измученной собой; неизменно – всесторонняя отделка произведения и при этом – живой нескучный голос, и часто весёлый; мировоззренческая насыщенность и, разумеется, сама стихотворная ткань: неожиданная и переливчатая – вот, наверное, главные, да не все, её отличительные признаки. О культуре стиха говорить не приходится, взять хотя бы выгибающийся к углу золотистый лист – его краешек:

Перед закатом в хладном небе клён

Был осенью мне некогда явлён

Чернея тонкий ствол стоял непрочный

Напротив солнца в стороне восточной

Был совершенным жёлтый цвет листа

На чёрных сучьях словно златом став

На каждой ветке повторившись дважды

Как украшенья жёсткие, – и каждый

Из листьев, что слагал чертог златой

Был обнесён столь явственной чертой

Что павшие напомнили их тени…

Любопытно, что эти стихи автор поместил в третий раздел книги, само название которого – «Чуждые ангелы» – есть форма отказа. «Клён» этот затесался в цикл «Лики существ». А вот ещё из того же цикла:

Раз над землей соломенного цвета

Иероглиф бесцветного стекла

Возник по следу аистова лета

Казалось буква дивная рекла

Инейная с плиты голубоватой

Трилистник впаянный в поток летел крылатый

Поистине как будто в зеркала

Звездой проистекая угловатой

Из трещины невнятной синевы

И вдруг нежданно рядом показался