Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

определенно: «…открыть для наших молодых сочинителей достигнутые на Западе возможности». Возможности межъязыковой игры, пластичности слова, возможности текста, построенного на ассоциациях. «Все это в тревности. Ты дал мне пинка (за подписью), а я глотаю ветры с росписью. Я жвал тебя за жвачкой, а ты жапрякся в тачку. Но мир – это я говорю – был, есть и будет вовек излагать свои собственные вруны по всем – так сказать – прямоблемам, попавшим под санкцию наших инфракрасных чувств при последнем вельблуде млечном, чей сердца пламенный сосуд бьется меж карих глаз на якоре перед могилой братца-председателя, там, где его финик исследует пальму, которая принадлежит ей».

Концентрированность языка позволяет добиться очень многого в нескольких строках или даже словах. «Физики, сочинившие недавно потрясающую артиллерию и за то получавшие глазурованную галету еженедельно и пару лыж с палками для альпинизма раз в году, были уверены, что наверху наконец-то осознают, насколько их одаренность к вычислениям превосходит средний бездарный ум, и вот-вот призовут их сперва в советники, а там и всю политику сдадут им с рук на руки» – в этой фразе содержится не один роман неподцензурной литературы советского времени. «Ментократия мундироиерархиков» – сказанное в 1970‑х продолжает хорошо описывать современную ситуацию.

В ответе А. Ровнеру Волохонский отказывается говорить о своей принадлежности к московско-ленинградской метафизической школе 60–70‑х годов. По его мнению, никакой школы нет, есть группа лиц, для которых «характерен подчеркнутый и последовательный индивидуализм», а советская и диссидентская субкультуры, как социально ориентированные, не столь отличны друг от друга. «„Школы“ можно оставить тем, кто хоронит в них своих мертвецов». И в болтовню о высших мирах Волохонский не позволяет себя втянуть. «Я думаю, никакой сверхреальности нет. Зато есть слепцы, которые не видят ничего, кроме социальности, своих групповых домино». Аристократический отказ навязывать себя публикаторам: «Основной принцип такой: просить должны меня, а не я». Отказ вставать в позу учителя душ и выразителя народной жизни. «И смешны разумеется мне идиотские детские басни / Будто автор – пропеллером в самой опоре хребта – / Орошает анютиных грядок народные квасни / В рот набрав содержимое их из ведра решета». Таких неудобных людей многие не любят. Волохонский весьма известен – но о нем почти ничего не написано. Но метафизику и положено быть в одиночестве. И только независимость и дает возможность говорить о рае неприторно. «Кто любит тот любим / Кто светел тот и свят». Так и возможен призыв без пророческой истерики. «Скажи камням на новом языке / Что значит здесь свобода хлеб и власть / А сам лети с крыла зерном в муке – / Учитесь падать и неситесь пасть!»

Волохонский – со становлением и становящимся. «Вся написанная музыка скучна, еще скучнее, чем хаос. Но, бывает, в момент ее рождения мы слышим как бы другую музыку. Ради другой музыки играют эту». С богатством жизни предметов. «Выносит герб мэр города Гоморра / Черней души но ликом розовей / Ползти на зов подземного Амора / По сердцу иерархии червей» – это туз червей, а далее из карт будет целый бестиарий: шестерка (покорные), семерка (тревожные), восьмерка (устрашающие)… А минералы и металлы поясняют человека: «Ибо сила воли железа / К проявлению свободы воли – / Железная воля к свободе». Причем для Волохонского важен и Ветхий Завет, и Новый, но не менее важно и язычество. Вероятно, он – пример часто провозглашаемого, но редко встречающегося мудреца, для которого все религии равны.

«Красный рядом с черным и белым станет пламенным багряным, белое станет бледно-желтым, а черное – темно-синим. Помести эти три в свет, сделай их прозрачными – выйдет три цвета стихий». Речь художника, развивающая слова Кандинского о значении цветов. И одновременно совет творящему – только ли картину? Потому что далее: «Опусти круг стихий в поднебесную воду. Раздвинь ее, чтобы явилась суша. Туда опусти круг». Человек способен создавать миры. Это гностицизм? Но, во всяком случае, не унылость мировой скорби.

«Смотри: за стадом пыльный дух / Поднявшись в зрак столпа / Шагает нем рождая вслух / Сухого слова прах». В мире и обман, демоны, пустословие, череда масок за маской. Волохонский видит это, но, проходя по метафизическому пространству библейских холмов или историческому – германских городов, он радостен. Его стихи – и для письма другу, и для анакреонтики на случай. «Наши девы из изюма / Наши дамы из халвы / Пьет река вино из трюма / Морем пьяной головы». Среди колючек настоящего и смерти в будущем существует яркость. К ней поэт идет через слова.

Живи пока и дышишь и живешь

Дышать и жить и жать неложно можно

Одной ехидной дикобразу в еж

Но избежать пожалуй невозможно

Ольга Седакова

О ПЕРЕВОДАХ АНРИ ВОЛОХОНСКОГО321

Георгий Федотов, размышляя о переводе церковнославянского богослужения на современный русский, предполагал, что такое было бы возможно только в том случае, если бы за перевод взялся настоящий поэт, при этом человек церковный и обладающий большой филологической культурой. Соединение трех таких свойств в одном лице – вещь почти невероятная. Но звезды сошлись. Анри Волохонский и оказался таким почти невероятным переводчиком. Я думаю, нас можно поздравить с его переводом.

Но начну я с попытки объяснить, в чем, собственно, особая трудность перевода церковнославянских богослужебных текстов на русский язык. Почему он труден так, что эта задача может показаться неисполнимой.

Прежде всего, между русским и церковнославянским языками в традиции русской культуры сложились чрезвычайно своеобразные отношения. Русский и славянский (так обычно называют в обиходе церковнославянский) никогда не воспринимались как два «параллельных» языка, как, скажем, русский и французский, так что в самом факте перевода с одного языка на другой не представлялось бы ничего чрезвычайного. Но употребление русского языка и славянского было взаимоисключающим: там, где действует славянский, русский молчит – и наоборот. Так что переводить со славянского на русский означало бы переводить со «священного» языка на «профанный». Но даже это не единственная трудность в отношении двух языков. Весь словарь высокого регистра в русском языке просто позаимствован из славянского. Но слова эти часто решительно изменили значение. Перевести литургические тексты на «высокий русский» с обилием славянизмов было бы большим смещением: язык этих текстов воспринимался бы тогда как музейный и напыщенный – чего совершенно нет в оригинале. Оригинал – там, где он понятен, – трогает как простое и живое слово. Но перевод на «обычный» современный русский неминуемо воспринимался