Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

Не знакомому с реалиями может показаться, что данный текст – недоступный шифр. По рассмотрении, однако, начинаешь улавливать здесь характерное для литературно обработанных сказаний отступление, где в тоне барда появляется первое «но» (своего рода: но – жребий брошен). Драматизированное описание (тройное «и» накала) находит развязку в непонятной с ходу, повисшей корнями в воздухе строке, рефрен тут – опора: поэма обнаруживает философский подтекст. Но о чём же здесь речь? О неудачном покушении на султана: спасла «чаша», металлическая, с небольшой цилиндрической «ножкой», надеваемая на темя под чалму в опрокинутом виде, и – ангел смерти Азраил не у дел: «Наслаждайся взором волоокой…»

В четвёртой главке «Взоров Нежд» исторический план поэмы полностью развёрнут:

Труби в победоносный Хеттский Рог

И празднуйте в заиорданских замках

Подземный ангел роз кровавых строк

Считает прибыль на железных франках

Померкли на плащах блестящие кресты

И не пронёс по галилейским водам

Воды средь битвы пыльной пустоты

Свободы в прибережный форт Раймонда

Хермона льда отведал пленный Ги

И – по заслугам – сталь Рейнальд неверный

Чья голова в руках его слуги

Молчала ныне с горечью безмерной

Немея знаньем смерти в слух невежд:

– Наслаждайся взором волоокой Нежд.

Здесь рефрен обретает стальную твёрдость убеждения, скрытое стало явным, и нежное имя олицетворяет собой не пленительную женственность одалиски, не облик родного города и не чары мечты, а скорее таинственный образ воплощённой мудрости. Хочу также обратить внимание читателя на эпическую поступь поэмы, на художественную силу предшествующих рефрену строк, а также – во втором четверостишье – на использование звукового образа, который о взвихренном столкновении двух сил (конниц, религий, культур) даёт более верное представление, нежели многословные описания.

Решающая (но не последняя), пятая строфа:

– Наутро не увидишь волоокой

Смолк голос суфия в небе Каира

И плакал от счастья Саладин наслаждаясь красотой битвы

Которая не принесла ему победы

Счастья – и лишь высокую грусть

Побеждённому повелителю Иерусалима

Тогда ещё приносили масличные ветви на что-то надеясь

Но и Саладин никогда вновь не увидел утро Каира

Ибо «жемчужины лик скрыл темный локон»

И рёк он ступая на мост острейший края отточенной меди

– Наутро не увидишь волоокой.

Первое, с чем сталкивается читатель – это отличие строфы от предыдущих: ее окаймляет стих, нигде кроме начальной строфы не встречающийся, но тем не менее составляющий в сочетании с рефреном некий костяк «Взоров Нежд», монаду мысли. Нетрудно также заметить, что поэма здесь как бы возвращается на миг к своим истокам. Очевидно, в этой строфе и развязка, и если мы не находим тут резюме, то лишь потому, что она (строфа) завершает собой сказание о Саладине, то есть ею завершается поэма в поэме. Минуя хронику изложенного – цитата: «Нет необходимости говорить, что в таком контексте важна не историческая точность, а то самосознание, которое данная структура стремится выразить»330, – остановимся на том, как подана смерть султана. При всей лаконичности описания, кажущейся небрежностью (а кому и заумью), детализация самая скрупулёзная: «мост острейший края отточенной меди» – нелишне отметить, сколь многозначительно это «ступая на мост»; походя укажем – никакого нажима, надсада, на слух и не улавливаешь почти изменения в интонации, автор как будто не заинтересован впечатлить, тем более – шокировать. Может показаться, что речь тут не просто о смерти вождя, а о самоубийстве – настолько напрашиваются ассоциации с мечом или подобного вида оружием. Но Саладин умер своей смертью – тем не менее используемые в этом стихе средства, при всей красоте и глубокомыслии, – не просто метафора. Одно из распространённых в мусульманском мире преданий, возникшее до объединения арабов под эгидой полумесяца, гласит: в Рай ведёт мост Сират – тоньше волоса, острее меча. Праведники свободно идут по мосту, грешники срываются в пламя Геенны.

После такого открытия возникает вопрос: «Взоры Нежд» несомненно стилизация, но стилизация ли ради «просто» стилизации?.. В своё время, в альманахе «Саламандра», я не поделился важной информацией, умолчал. Но пробел восполнить не поздно. Дело в том, что Волохонский ссылается на известную на Востоке историю об одном суфии, ускользнувшем ото всех анониме, от которого остались только две строки. Именно те самые, обозначенные мною в качестве «монады мысли». По этим двум строчкам поэт «воссоздал» утраченную поэзию того суфия и его образ. Ведь поэма помещена в центральный раздел «Стихотворений», в книгу «Йог и Суфий». В заключительной, седьмой строфе поэмы голос автора и «мёртвого суфия голос гортанный и странно высокий» сливаются, точнее – это уже дуэт. Суфий ожил.

И – называя вещи по их достоинству: книга «Стихотворения» Анри Волохонского целокупна как мир, и «Взоры Нежд» – одна из блистательных граней этого выдающегося многоликого крепкого целого.

1985/2019

Илья Кукуй

ЗАМЕТКИ О ПОЭТИКЕ АНРИ ВОЛОХОНСКОГО 1960‑Х ГОДОВ331

Анри Волохонский относится к поэтам, чью безусловную принадлежность к ленинградской неофициальной поэзии 1960–1980‑х годов и постоянное незримое присутствие в современном русском литературном процессе можно определить как заочные: в 1973 году поэт эмигрировал в Израиль и с тех пор в Россию не возвращался. Единственная публикация его художественных произведений в официальной советской печати состоялась в 1971 году – басня «Кентавр» была опубликована в восьмом номере ленинградского журнала «Аврора», печатавшем в те годы и других представителей «второй культуры»332 – и после эмиграции творчество его, рассеянное по многочисленным публикациям сам- и тамиздата, лишь недавно в почти полном виде было представлено русскому читателю333.

Об этом свойстве Волохонского – «возникать тенью» и «оставаться в тени» – писал Константин Кузьминский в кратком портрете поэта, предваряющем публикацию его стихотворений в альманахе Михаила Шемякина «Аполлон-77» и републикованном с дополнениями в антологии «У Голубой Лагуны»334. Там же Кузьминский дает краткую характеристику поэтики Волохонского («…язык, аристократический изыск, немыслимый в наше время, ирония, переходящая в мистификацию, пародийные литературные реминисценции <…> и метафизическая глубина») и проводит генеалогию его творчества, отмечая в качестве фигур непосредственного влияния Роальда Мандельштама и художников арефьевского круга и соединяя его поиски с линией Хлебникова и Введенского. Цель настоящих заметок – в несколько более развернутой форме прочертить линии, намеченные Кузьминским, и остановиться на основных принципах поэтики Волохонского 1960‑х годов, в значительной степени