Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

class="a">363. Уместными представляются здесь, однако, слова Хлебникова: «Говорят, что стихи должны быть понятны. Так <понятна вывеска на> улице, на которой ясным и простым языком написано: „Здесь продаются…“ <Но вывеска> еще не есть стихи»364. Слова Хлебникова относятся к «пониманию» зауми, которую Волохонский использовал лишь эпизодически. Однако хлебниковская линия в его творчестве представляется столь важной, что для иллюстрации ее в произведениях Волохонского 1960‑х годов мы обратимся в заключение к одному примеру, в котором все отмеченные выше черты (языковой эксперимент, конструктивная изысканность формы и иронический сдвиг, остраняющий серьезность проблематики) дополняются интертекстом (по Кузьминскому, «пародийными литературными реминисценциями»), приводя тем самым читателя к редкому на русской почве удачному синтезу авангардистского эксперимента (причем в русле классического исторического авангарда) и постмодернистской игры. Эти два начала сам Волохонский свел вместе в ответе на литературную анкету редакции журнала «Гнозис» в 1979 году, назвав в качестве своих литературных учителей Хлебникова и Хвостенко365.

Об уже отмечавшейся роли Хвостенко в становлении своей поэтики Волохонский высказывался так:

И. Кукуй: Вы сразу начали сочинять с Хвостенко вместе?

А. Волохонский: Я думаю, года с 63-го. <…> Постепенно он как-то меня достал своим способом сочинительства. Меня увлекло то, что он пишет песни. И я стал просить его, чтобы он мне объяснил, в чем там дело. А он со свойственным ему наплевательским отношением к серьезным вещам говорит: «А, это просто. Надо, чтобы там звуки переходили друг в друга и не противоречили. Это основное, а остальное не так важно»366.

Эту категорию перехода звуков один в другой и выход за рамки этого приема мы рассмотрим на примере поэмы «Одно око», которая входит в цикл «Четыре поэмы об одном», созданный между 1964 и 1966 годами. Именно этот текст цитировал в своей рецензии Бетаки, стремясь показать, что «поэт берет единственный прием, единственное изобразительное средство – звук, и на нем, как скрипач на одной струне, играет, пытаясь заменить целый оркестр»367. Мы постараемся показать не только то, что этот прием не единственный, но и тот факт, что «наплевательское отношение» к серьезным вещам Волохонскому было не свойственно и он значительно расширил исходный арсенал Верпы.

Темой всех поэм является одиночество и бессилие человека перед лицом Ничто. В этом смысле все четыре поэмы о том Одном, к чему тщетно стремится человек. Движение внутри поэм построено по принципу убывания: первая поэма – «Двое», о восхождении Хиллари и его проводника-шерпа на Эверест; вторая – «Аввакум» (из «двух» первой поэмы остался «один» – мятежный протопоп, движущийся по бесконечной горизонтали заснеженной Руси). Третья – «Одно око». Несмотря на то, что в заглавии поэмы по-прежнему присутствует цифра «один», речь уже идет о половине, поскольку одно око – лишь указание на отсутствующее второе. Движение в этой поэме осуществляется дуновением ветра. Четвертая поэма, «Последняя видимость», декларирует собой явленность Ничто в замерзшей пустыне Северного Ледовитого океана.

Обратимся к тексту.

Одно око

Туда идя своей чредой

Где город – знал – вдали воздвигнут

Я как нежданною бедой

Внезапно небом был застигнут

Бледнея, утра мрак в нем гас

Был блеск повсюду одинаков

И только сверху дикий глаз

Взирал с него без прочих знаков

Тут одаль все свернулось в вой

Став ветра пепельною плотью

Лишь на дороге предо мной

Виднелось пугало в лохмотьях

Качалась череп-голова

Седое тела тлело сухо

И вихрь выветривал слова

Из трупа Хлебникова духа.

От первого вздоха:

       Куда убегает вода исчезающей зелени?

       Если бы око мне

       О ко мне

       Ком неги нежданной

       Тебе дней на дне

       Дано мало

       А надо много

       О сом реки

       Реки

       Рея с мели с милой над ней

       Как камней на дне

       Надо много.

       А надо мной мне осталось

       Небо льна

       Не больно-то верится:

       Желтого мера

       Золото мира

       – Солоно мира хлебать тебе

       Солнца мало

       И мимо литься луны

       Молиться унылой.

Дуновение новое:

       Веер вех на хлебных копнах

       Ветер дерева тетерев

       Гребень багрян

       Яркий багор-косарь

       Ветви ответь —

       То ли око цветок

       Слитый с ликом истока-ростка

       Проистеканьем листвы

       Вервие веры вверх

       Тянучи до ночи тоньше?

       – Смотрите, это солома.

И третье:

       Где тела?

       Те ли они

       Мы не знаем

       Плесть ли плескать ли

       Или петь сеть

       Или суть-путь еще ища

       Куда убегает вода исчезающей зелени

       И так утекающей лебеди?

       – А пока мы идем убегают колодцы…

С косноязыких челюстей

Через мычанье хрип и скрежет

Стучал мне звук пустых костей

От ветра в трепетной одежде

Я стал судить, но верой скуп

Про что он мне проговорился

Как вдруг исчез шершавый труп

И дух вещавший испарился

И стройный град вдали пропал

И бледный вихрь вымер прерван

А горный воздуха кристалл

Застыл как будто в полдень первый

И вспомнив тот что в высях был

Я вверх свой глаз подъял невольный

Где в гул и в гибель всех светил

Сжигал их ужас треугольный368.

Начало поэмы «Одно око» недвусмысленно отсылает к пушкинскому «Пророку». Поэма впервые была напечатана в 1978 году в израильском журнале «Время и мы», и ее топография – ветхозаветная пустыня – не вызывала особых вопросов. Однако поэма была написана в середине 1960‑х годов, и описываемая пустыня может пониматься столь же метафорически, как у Пушкина. Еще одним свидетельством тому может являться образ воздвигнутого в пустыне города, названного в конце поэмы «стройный град», – он недвусмысленно отсылает к «стройным громадам пустынных улиц» Петербурга.

Поэма построена по принципу симметрии. В первых четырех строфах (четырехстопный пушкинский ямб с чередованием мужских и женских клаузул) разворачивается лирическая ситуация. Направление движения лирического «я» (редкое и в своей исключительности значимое появление инстанции первого лица, определяемое пушкинским интертекстом) задано первым словом – «туда», которое в свою очередь подспудно предвосхищает первую рифму