Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

умножила бы критические ярлыки о Волохонском, самым распространенным из которых является «человек Возрождения»391. Описательного избытка в «Фоме», безусловно, много, стоит отметить лишь многочисленные овощи и фрукты, орнаментально красящие страницы поэмы как хрупкие аллегории, – может быть, и как в барочном натюрморте. Самым примечательным из них является горох, за которым увлеченно ухаживает второй протагонист Альберт Великий в юности, пока его от этого занятия не отговорит Архангел, предлагая ему стать «великим» ученым. Горох, который «зеленой струйкой вился возле жерди» (160) под терпеливым подливанием Альберта, после чудесного просветления садовника продолжает появляться как обилующая деталь, и опять-таки по совершенно «постмодернистской» логике. Как отмечает автор в своем тоне несерьезной серьезности: «Горох – символизирует неспособность рассудка соединить отдельные факты бытия в полную мозаическую картину» (С. 154). Горох – это то, что ускользает, что не удается интегрировать в систему, что не поддается «метанарративу» (métarécit, как это называл Жан-Франсуа Лиотар392). И ссылаясь еще на одно понятие Лиотара, можно добавить: это остатки «неизображаемого» (le non représentable), а следовательно носители постмодернистского «возвышенного» (le sublime)393. Однако обращает на себя внимание то, что, согласно комментарию, горох символизирует неспособность рассудка и, видимо, делает это удачно, по-своему цельно, как бы объективно.

Оставим этот случай системной дезинтеграции пока без дальнейшего комментария и рассмотрим еще один пример «избыточного» явления в поэтическом мире «Фомы» – единорога. Автор подчеркивает его неклассифицируемость: «Он не сопит по каталогам / Не грезит в лист классификаций» (287–288). Именно это становится мотивировкой словно бы подмигивающего просодического избытка: «Вот мы его громоздким слогом / Украсим ежели удастся» (289–290). Следует ораторская строфа:

В угрюмых топях заблуждений

Не зная собственных копыт

Согнув ужасные колени

Бронею лжи стоит покрыт

Единорог – он скрыт от взгляда

И истины ему не нужно и не надо

Ему дана в отраду ложь.

(291–297)

Нельзя не согласиться, что здесь происходит одновременная «мифологизация и демифологизация». Более того, «логоцентричная» истина (вспомним «руководящий принцип» схоласта Фомы) заменяется в феномене единорога чистой выдумкой, a рог становится как бы острием изящного стиля, колющим пустоту.

По ту сторону языка: диалог с высшим порядком

При всем при этом, такая симптоматика невероятно раннего постмодернизма Волохонского проходит несколько мимо сути поэмы «Фома». Дело не только в том, что откровенность, названность, образцовость придают постмодернизму поэмы какую-то вторично ненадежную, строптивую ноту394. Дело прежде всего в том, что в «Фоме» отнюдь не обесценивается логос (как разум) под напором хаоса (как хаотически меандрирующего языка). Обесценивается человеческий язык, то есть речь в самом конкретном смысле «пустой болтовни», о которой сам Волохонский неоднократно высказывался395. Архангел является непосредственно porte-parole этого диагноза:

– Любовь с надеждою должна

Присутствовать в сердцах

Но смысла нет когда она

Заключена в словах

Суждений правильный колпак

Вас отделяет от

Того что веры лучший злак

Растущий среди вод

Будь то латыни или гре-

ческого языка

Вся человеческая речь —

Иссохшая река.

(443–454)

«Речь» указывает на устность. Однако не кажется, что диагноз ограничивается устной речью, а письмо исключается. Вряд ли будет уместно делать из Архангела противника только «фоноцентризма», восхищающегося бессубъектным «письмом» (écriture). Банкротство языка/речи в данном случае следует понимать в самом широком смысле; оно охватывает и социально-бытовую коммуникацию, и понятийный язык философии, а также, что важно, язык литературы396.

От «грамматологии» в строгом смысле слова, несомненно, уводят образы возвышенной природы. По поводу образа о «вер<e> злак<a> / Растущ<его> среди вод» следует вспомнить, что автор был гидрофизиком и во время написания «Фомы» участвовал в гидрологических экспедициях. Однако более интересной кажется «эпохальная» художественная ассоциация – бессловесные кадры пульсирующих водорослей в фильмах Андрея Тарковского (особенно в «Солярисе», 1971). Такой взгляд расширяет контекст времени, в который вписывается поэма Волохонского разными своими линиями – непрограммно и, по всей видимости, совершенно безотчетно. Наполненное, как бы проплывающее молчание в картинах Тарковского представляется уместным пунктом отчета в этом конкретном аспекте речи как «иссохшей реки». Вместе с тем начало иронической игры Волохонского – хотя бы в той же «вере злака растущего среди вод» – ярким образом отличает его от «высокого стиля» Тарковского.

Можно допустить, что именно исходя из ущербности «человеческой речи» возник интерес Волохонского к позднесредневековым преданиям о «тупости» (Dummheit) Альберта Великого в молодости397. (Нельзя забывать, что Альберт был канонизирован чрезвычайно поздно, а именно в 1931 году, тогда как Фома Аквинский был причислен к лику святых католической церкви уже в 1323 году.) В рассказ поэмы Альберт вводится как полный идиот:

Внук благороднейшего рода,

Альберт был в молодости туп

Его четырехгранный подбородок

Напоминал по виду куб

(116–119)

Когда оказывается, что он «не умнел», что «по мере лет произрастала тупость» и «<в> пятнадцать лет он слова не умел / Сказать, а говорил – так глупость» (128–131), родители отправляют его учиться к магистрам теологии в Париж. Но своему профессору Альберт представляется не иначе как «бессловесной скотиной» (215). Альберт не обладает логосом-разумом, но и не скрывает этот недостаток логосом-языком; он чаще всего просто молчит. В момент «просветления» он будет вознагражден за эту свою последовательную скромность398. Именно за то, что Альберт не участвовал в социальной и научной коммуникации, Архангел дарит ему «иной критерий» и «иной аспект», словом – перспективу сверху, в которой «тупое» превращается в «мудрое» и наоборот. Следовательно, дело не в «диалоге с хаосом», а скорее в том, чтобы подняться от кажущихся проблем на такой уровень, где они сняты, потому что становится виден какой-то более глубинный порядок вещей399. Ошеломленный посещением Архангела, Альберт отвечает, что его ухо «не различает слов» (436) небесных духов, так как в нем «словесный высох пруд» (438). Образ языка как «иссохшей реки», что знаменательно, изобретает Альберт; Архангел будет всего лишь подтверждать и обобщать его. Кроме того, Альберт не только не претендует на «словесность», его отношение к действительности отличает невытягивание рук; он воздерживался от любого захвата и за то понравился небесным духам400. «Нам алчных рук отвратна вонь» (408), отмечает Архангел, в последующей строфе – «Путь постижения короче / Когда рука не мерит скупо» (413–414), a очередная строфа кульминирует в отрицательном образе неделикатно «рыскающего» пальца: