Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

Реки трав и древо рощи слишком подробны, чтобы воспроизводить их верно; в этом смысле их нельзя «повторять». Но дело, конечно, и в нетождественности мгновения с самим собой, в его постоянном умирании: «Невозвратим однажды спетый звук / Стрела обратно не вернется в лук» (111–112). Время не предполагает «окружности»; любая цикличность исключена. На этих положениях заканчивается «Вступление Первое».

Продолжают ли они начальную критическую апроприацию стереотипов о Средневековье? Можно ли сказать, что в этом стихотворении говорится, как правило, «несобственной речью» и, таким образом, «выставляется» крайне бедное видение хода истории (допустим, в философии истории марксизма)? Или это, наоборот, квазиэкзистенциалистское толкование о тщетности всего временного? Поскольку прокомментированная строка «О век тринадцатый, темна твоя наружность» повторяется в конце, такое прочтение, скорее всего, оправдано. Тем не менее мы не обладаем подобным ключом к большинству других метафор «К веку», поэтому и не можем исключать, что проблематизация изображаемости какого-то исторического момента, а также острое ощущение конечности мира – не «авторские». С уверенностью мы можем только констатировать контраст между буквальным высказыванием «К веку» и наличием поэмы именно об этом, якобы неизображаемом XIII веке. Нам кажется, что этот контраст парадоксальным образом говорит в пользу «поверхностного» понимания «К веку». Поэма о XIII веке пишется не вопреки его прошедшести, а исходя из нее; она обостренно напоминает о проблеме, которая стоит перед любым художественным произведением, будь то даже отчет о дне вчерашнем: материал ненадежный, по сути его необходимо изобретать. Если подходить с установкой на фактичность, то он всегда в каком-то смысле будет «смердящий», не стоящий веры. Между этой изобретенностью (одной из парадигм ее является уже упомянутый единорог, которому «истины <…> не нужно»), с одной стороны, и мимолетностью с другой отмечается теснейшая связь. По поводу изобретения Альберта, Искусственной Женщины, читаем: «Прекрасное недолговечно» (1271). В каком-то смысле Фома, насильно разрушая ее «невнятную нетвердость» (1377) – «Ее сразил, ей сделал больно» (1374), – участвует в демонстрации этой связи. Кроме того, она подтверждается самой композицией: многочисленные «архитектурные» детали поэмы, отступления и т. д. после поступка Фомы как будто исчерпаны. Подсказанная легендами возможность округлить житие Альберта, то есть завершить ее интервенцией Девой Марии, возвращающей ему смиренную «тупость», не реализуется.

Итак, поэма является доказательством того, что XIII век может быть изобретен, «найден» вопреки затемняющим мнениям о нем. Но само это изобретение, символизируемое творением говорящего автомата, в свою очередь, демонстрирует принцип недолговечности, хрупкости, уязвимости. Мы уже упомянули, что Искусственная Женщина, как Альберт, занималась горохом, за что Фома ее высмеивал. Ее конец становится ярким напоминанием, своего рода взрывом «гороховой» фрагментарности (предпоследняя строфа):

Кругом толча сосуд момента

Горох струился полня воздух

Вдруг словно бы окликнут кем-то

Он вдруг застыл но было поздно

(1390–1393)

И остается сожаление (последняя строфа):

А над порогом невысоким

Где лампа прыгала сама

Витал Альберт качая оком

И все твердил: Фома, Фома…

(1390–1397)

Слова «Фома, Фома» при этом указывают на то, что Волохонский вполне «верно» использовал какую-то из версий легенды о говорящем автомате, согласно которой Альберт говорил ему: «Фома, Фома, что ты наделал? Твое невежество разрушило произведение, на завершение которого я потратил прекраснейшую часть своей жизни»426.

Заключение: шаги Фомы и ход поэмы

Только в свете конца, если читать поэму «обратно», становится яснее один из центральных лейтмотивов: ноги, обувь, шаги, ходьба Фомы427. Этот лейтмотив в невероятно разработанной фигуральности определяет шестую главу под заглавием «Фома идет». В этом свете вся поэма о поэзии – своими стопами – идет к ее разрушению ногой, а также к вопросу, предшествующему процитированным двум строфам: «К чему рыдания – но все же / Зачем ты ножкой поразил?» (1388–1389)428 Мы видели, как Архангел отговаривал Альберта от познания «руками». Руки, в отличие от ног, в связи с этим осуждением образовали негативный метафорический комплекс: они алчные и скупые. Это, кстати, подтверждает оглядка на первую характеристику Фомы в тексте. Там мы узнаем о его ходьбе:

А верил в стройность и порядок

Любил подсчитывать ступеньки

Ходил в ботиночках нарядных

И делал быстрые успехи

(336–339)

Здесь шаги иллюстрируют какую-то детскую веру в (квантифицирующий) разум, и вместе с тем ступеньки являются «карьерной лестницей» начинающего схоласта. Однако чуть ниже портрет ног Фомы продолжается, и картина уже несколько другая, более рассеянная:

Он был прекрасно образован

Гуляя обувью расшитой

Он был доминиканец тоже

Писал двумя руками сразу

Он был на двадцать лет моложе

Ходил не слушая приказу.

(346–351)

Письмо «двумя руками сразу» нельзя не воспринимать иронически и в конце концов пародически (как и его поиск «руководящего принципа»). Расшитая обувь же и ходьба «не слушая приказу» как бы нейтрализуют «стройную» ходьбу в «ботиночках нарядных».

Рассмотрим теперь «ход» мотива в главе «Фома идет». Проснувшись ночью в своей келье, Фома «вытащил сапог» (807). Следует самая «созерцательная» партия поэмы, своего рода ария о шагах Фомы, которую (как многие единицы поэмы) трудно дробить, сократить, перефразировать. Поэтому приводим ее почти целиком:

Зевнул Фома нахмурен бровью

И сделал в воздух первый шаг —

Мир был оштукатурен внове

Лежал не высохши во швах

<…>

Мир словно шарик в новой лунке

Сидел облуплен и умыт

Единственно в его рисунке

Чернели ноги от Фомы

<…>

Лучу естественной преградой

По отражении луча

Нога печать дарила взгляду

Двухместный оттиск залуча

(И вмят в рассудок каменистый

Позднее призрак этот сможет

Дать знать на ком они повисли

И кто хозяин этих ножек)

А тень от возмущенной плоти

Ее зловещий негатив

Переливалась по природе

Владелицу опередив

И мир при этом появленьи

Затмив свой незаметный срам

Нам осветил на умозренье

Одни узоры к сапогам.

(810–841; курсив наш. – К. Ц.)

Фома отпечатлевается своими ногами в материке свежей утренней природы, он ставит на нее штамп своего весомого присутствия. В этом «зловещ<ем> негатив<е>» чувствуется трудно уловимый, но явный налет насилия. По сравнению с образом о