Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

Нам мил в смирении занятий

Клонящий голову к траве

В противовес умнейшей знати

Что пальцем рыщет в голове

(415–418)

Отсюда в новом свете читается строфа из пролога к третьей главе («Просветление»). Там субъект поэмы уже произнес императив о «непротягивании» руки в сочетании с немотой:

Но не протягивай ладонь

Стань раньше нем и гол

И ты поймешь какой зарок

В зерно ее внедрен.

(383–386)

Неприхотливое ухаживание за горошком внезапно оказывается наиболее желательным приготовлением к исследовательской деятельности, и бессловесность – обязательным условием творчества. Таким образом, выстраивается параллелизм между «приятным» научным знанием и поэзией, которую автор в приложении назовет «весел<ой> наук<ой>» (С. 158; понятие, взятое от Ницше – «fröhliche Wissenschaft», – но с этой концепцией вряд ли тесно связанное). Архангел дефинирует науку пресократически как знание о стихиях («Про воздух влагу и огонь», 410), автор назовет поэзию («стих») «нек<ой> тонк<ой>, проносящ<ей>ся над течением речи стихи<ей>» (С. 158; курсив наш. – К. Ц.). Если учитывать еще и тот момент, что Альберт вырос с няней401, то «тупость» в самом прямом смысле приобретает пушкинский оттенок. Ведь именно няня в русской поэтической мифологии гарантирует «простоту» будущего поэта, а что касается «разумности» поэзии, то сам Пушкин в письме к Вяземскому написал знаменитые слова: «Твои стихи <…> слишком умны. – А поэзия, прости Господи, должна быть глуповата»402. Наконец, здесь несомненно присутствует пушкинский «Пророк»403, хотя отсылка к нему скорее «ситуационная», семантически она маркирует контраст. Посещение у Волохонского – неинвазивно: Архангел является Альберту лишь во сне, ничего ему не вырывает и ничего взамен не вставляет. Он открывает ему, как мы уже отметили, новую перспективу. Никакого «глагола» Архангел даже не упоминает. Он настаивает только на одном – на усиленной восприимчивости: «Раздвинь свои большие очи / Расправь ушей послушный рупор» (411–412). Потенциально – раз поставлена проблема «руки» – в пушкинское измерение поэмы входит, конечно, и стихотворение «Exegi monumentum» со своим обыгрыванием «нерукотворности» (с которой полемизировал авангард404). Опять же стихотворение Пушкина не актуализируется интертекстуально, оно скорее предполагается как контекст. В связи с метафорой поэмы как готического собора, возможно, даже важнее непосредственно библейский мотив нерукотворности «другого» храма, о котором говорится в Евангелии от Марка (14: 58): «Я разрушу храм сей рукотворенный, и через три дня воздвигну другой, нерукотворенный».

Фома и Альберт: безусловность versus условность

Мотив «тупости» молодого Альберта Волохонский берет непосредственно у Гегеля. В авторских примечаниях к поэме автор пишет: «У Гегеля в „Истории Философии“ читаем: „Этот Альберт был вначале очень тупой“» (С. 151). Все основные элементы фабулы поэмы в главке об Альберте Великом («Albert Magnus») взяты, очевидно, из «Лекций по истории философии» Гегеля. Поэтому стоит обратить внимание на то, как об Альберте пишет немецкий философ:

О нем рассказывают, что в молодости он был очень туп <er habe sich in seiner Jugend sehr stumpfsinnig gezeigt>, пока согласно легенде не появилась ему дева Мария в сопровождении трех других прекрасных женщин; она увещевала его заниматься философией, излечила его от его слабоумия и дала ему обещание, что он будет светилом церкви и, несмотря на обладаемую им науку, все же умрет правоверным. Так, действительно, и случилось, ибо за пять лет до своей смерти он также быстро снова забыл всю свою философию и затем, действительно, умер таким же тупым, таким же правоверным, каким он был в свои ранние годы; поэтому о нем приводят старую пословицу: «Альберт быстро превратился из осла в философа и из философа опять в осла» <Albertus repente ex asino factus philosophus, et ex philosopho asinus>. Под его наукой понимали тогда главным образом колдовство, ибо, хотя схоластике, в собственном смысле этого слова, колдовство было совершенно чуждо и она была совершенно слепа к природе, он все же занимался явлениями природы и между прочим изготовил говорящую машину, увидя которую его ученик Фома Аквинский испугался, а затем разбил ее вдребезги, ибо видел в ней создание дьявола405.

Помимо того что в версии Волохонского Дева Мария из легенды406 заменяется Архангелом, церковность видения и забота об ортодоксальности монаха ордена доминиканцев упускаются; возвращение в состояние «осла» в поэме не изображено. Поэма заканчивается без примирения: после долгого спора Фомы с Искусственной Женщиной, сотворенной Альбертом, его ученик в отчаянном, неконтролируемо агрессивном жесте разрушает говорящий автомат407. В конце голос приходящего в мастерскую Альберта и рассказчика-комментатора объединяются в своего рода меланхолическом оплакивании «творения»408.

Перед тем как перейти к подробному обсуждению этого конфликта (отодвинутого композицией до самого конца поэмы), уместно задаться рядом общих вопросов. Во-первых: почему Фома изображен как разрушитель искусства? Ведь в авторских комментариях эксплицитно говорится о нем: «<…> католический святой, величайший мыслитель своего времени <…>, а также поэт. Ему принадлежат некоторые песнопения в латинской обедне» (С. 150; курсив наш. – К. Ц.). Фома не только сочинил важные церковные гимны – так, к литургии праздника Тела и Крови Христовых (Corpus Christi409), – он и не был тем исключительным схоластическим рационалистом, каким его часто представляют. Его теологию пронизывает сугубо созерцательно-мистическое измерение410. Так, в «Своде богословия» («Summa theologiae») он чаще ссылается на Дионисия Ареопагита, чем на Аристотеля. Согласно рассказам его собратьев, незадолго до смерти, отслужив мессу, Фома не вернулся за письменный стол. Когда его спросили, что случилось, он ответил – вполне в духе поэмы Волохонского: «Я больше не могу. Все, что написал, мне кажется сеном <paleae> рядом с тем, что я узрел»411. При этом сдержанность, в известной степени «бессловесность», отличала его, согласно преданию, еще в начальные годы. Сам Альберт называл своего ученика «немым быком» (bos mutus412), поскольку Фома был крайне молчалив. Наконец, традиция называла Фому «ангельским доктором» (Doctor angelicus)413. Как можно объяснить тот факт, что поэма так последовательно не реализует потенциал «другого» или, по крайней мере, более задумчивого Фомы – а ангел является не ему, а Альберту, «великому» (magnus), согласно традиции, за счет его всесторонних интересов?414 Дело, как нам кажется, в построении пропорции между ними. И Фома, и Альберт в поэме – ходячие иносказания. Фома олицетворяет веру в фундаментальную данность мира. Авторитарное «О Женщина, послушай, мир прекрасен!» (1069) выражает это положение очень точно. Он пытается убедить ее в том, что небосвод «тверд» и «вместителен». Этот карикатурный объективизм в поэме равен вере