Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

пишущем «двумя руками сразу», он окружен не иронией, а какой-то тревожностью, которую рассказчик передает одновременно блестящими, «классически» прозрачными и не до конца понятными, неразбираемыми стихами (тенденция к герметичности, как кажется, в ряде отступлений большой шестой главы возрастает). Между тем, нельзя забывать о двух моментах: во-первых, сам Фома не знает, что, направляясь к своему наставителю в монастырскую мастерскую, он идет на поединок с Искусственной Женщиной. Другими словами, решимость и неутолимость его шага ничего не меняют в том, что схоласт Фома в принципе не знает, «куда идет». Во-вторых, хотя шаги и отпечатываются в почве как в воске, их следы пройдут429. Этот посредственный образ нестабильности может нам напомнить еще раз о «постмодернистичности» поэмы Волохонского, об ее «эпохальности» вопреки или благодаря маргинальности.

Перед глазами читателя вознеслась поэма как готический собор. Но еще больше выявилась его хрупкость, его внутренняя «пустота», в которой алхимически реагируют друг с другом слова и их «смыслы». Счастливую необязательность, осознание условности и недолговечности этих реакций олицетворяет «житие» Альберта Великого, которое Анри Волохонский переписывает в этой поэме, ставшей его ars poetica. Легенды об Альберте как о маге, а также «опоздание» его канонизации делают его в известном смысле идеальным покровителем эстетики и поэтологии необязательности (не нуждающимся и в упоминании в заглавии произведения о нем). Альберта Волохонского Архангел посвятил в мудрецы благодаря «тупости» или по крайней мере необычайной «простоте». При этом и преданное ухаживание за горошком в молодости, и увлеченные занятия алхимией в «зрелые» годы отмечены общим качеством: искусством неучастия. И здесь гораздо важнее, чем негация, – свобода, состояние по ту сторону негации и аффирмации, то есть свобода, которая вырастает из неучастия как цветок условности.

Петр Казарновский

ПОИСК ОТСУТСТВИЯ: ПОЭМА А. ВОЛОХОНСКОГО «ПОСЛЕДНЯЯ ВИДИМОСТЬ»

Последняя видимость

Там где построен бледен дом

И небо клонит вниз

На небе том, на небе том

Бывает много птиц

Летает тая стая их

Бледнея их пером

На небе том что их таит

На севере сыром

Едва ж одна покинет свод

10 Одна из этих птах

Едва паря вмерзает в лед

Терзает птицу страх

Разбив меж век стекла уста

Во льду едва горя

Навек навек не веет там

Ни ветер ни заря

В просторе том предел для ок

Невидим ибо там

Нигде не рдел ни солнца сток

20 Ни звездная желта

Сеть не взлетала в млечный дым

Несмелая взойти

Как бы незрим предел воды

Терзает страх войти

Над тесным кругом серых вод

Там стынет воздух-воск

И светоч светел не плывет

Через свинцовый плес

Даже не плес – там нет волны

30 И хлябь как бы застыв

Поникнув кажется иным

Блеснув бежать забыв

Две доли белизны вершат

Другое в небе мглой

Две доли мглы внизу лежат

Где обруч неживой

А третья доля белизны

И третья доля мглы

Расторгли нижний дом волны

40 И влагу что над ним

Едва светлее небеса

Едва темней вода

Едва вмерзает в лед паря

Когда не мчат ветра

Светлей небесная вода

Внизу она темней

Здесь да пребудет нетверда

Та твердь которой нет

Ибо меж век разбиты рты

50 Поблекшие на юг

Они не блещут вдоль черты

И звуков не поют

Во вне туманного венца

В свинцовых бубенцах

Лишь стынет серая весна

Звеня без языка

Там молкнет серая весна

Темнея вниз едва

Тесьма от неба неясна

60 И птиц уносит страх

И меры нет в конце крыла

Незрим пера предел

Одни размытые края

Невнятные нигде

Там ближе даль и ниже глубь

Небес уже без птиц

Под ней пространная во мглу

Вода недвижна ниц

Та хлябь куда и гул не пал

70 Чтоб воздух пел в волне

Едва Единое – кимвал

По небу бьет вовне

Оно одно о дно небес

Никчемное вращать

Да птицы павшие в свинец

Исчезнувши порхать

***

В авторском чтении Анри Волохонского очень глубоко запоминается завораживающая, гипнотическая поэма «Последняя видимость» (1964–1966)430. То, как она ритмически, лексически, синтаксически устроена, наиболее отчетливо передает интонацию и характер поэзии Волохонского, такой притягательной и неисчерпаемой в своих постоянно смещающихся, перетекающих один в другой смыслах. В поэме «Последняя видимость» ярко проявилась тяга поэта к запредельному. Недаром составитель собрания произведений поэта И. Кукуй, описывая поэтику раннего периода творчества Волохонского, кратко и емко охарактеризовал смысловую направленность этой малой поэмы – декларирование «явленного Ничто в замерзшей пустыне Северного Ледовитого океана»431. Последующим анализом будет предпринята попытка установить связь этого текста с балладой В. Жуковского «Рыбак»: Волохонский, как будто следуя за мимолетными образами романтика, смещает их, перекодирует, так что краткий намек на отражения в балладе воплощается у нашего поэта в перенесение земно-водного «низа» на небесный «верх», в едва ли не их смешение, и наоборот, что вполне соответствует как художественной парадигме XX века в целом, так и рассматриваемому ви́дению в частности.

«Реальный» смысл (или сюжет) произведения объясняет сам автор в «Воспоминаниях о давно забытом»: находясь в плавании на судне «Профессор Месяцев» из Мурманска в океан, он

видел удивительный пейзаж, воплощенный позднее в поэме «Последняя видимость». Это было так. Во второй половине июня мы шли на север к кромке льдов, ее, однако, не достигая. Солнце исчезло из виду, и небо покрыла светлая сероватая мгла. Установился полный штиль. Размытый горизонт сжался до неопределенно малых размеров. В недвижимой воде отражалось без блеска небо того же неясного цвета, и так прошло десять дней. Когда мы обратились к югу, мгла рассеялась, небо оказалось голубым и