Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

смысловой аспект позволяет понимать все произведение как описание своеобразной инициации, в результате которой посвящаемому открылась некая тайна мироздания. «Видимость» – прежде всего способность, возможность видеть, то есть подвергать зрительному измерению предстоящее пространство, которое, однако, может оказаться иллюзорным. Пороговая ситуация последней видимости – своего рода ноль, из которого можно как оглядываться назад, так и заглядывать вперед, постоянно помня при этом, что в условиях такой поэтики понятия-ориентиры «вперед» и «назад» не статичны, а предельно подвижны, взаимозаменяемы.

Едва ли доступный зрению, умопостигаемый процесс оказывается чреват превращением, преображением – так тяжело и вместе внутренне динамично разворачивается сюжет поэмы: пугающее сплетение разных стихий в непостижимое целое. Тяжело потому, что мир у Волохонского изначально задан как единый, но подвергающийся дихотомии – разъятию на сохраняющие связь, но обособленные друг от друга стихии, объекты, свойства… Это и отличает поэму «Последняя видимость» от баллады «Рыбак», где представители мира земного и мира подводного притязают на владение им не свойственным, так или иначе апеллируя к идеально их объединяющему небу. Едва обозначенный у Жуковского мотив созерцания у Волохонского получает глубокую проработку: этому действию-движению оказывается подчинен не только намеренно непроявленный и плохо различимый субъект смотрения (зрение – судя по всему, единственное, чем герой соприкасается с миром: «В просторе том предел для ок // Невидим <…>»). В силу особой, подчеркнутой (прослеживаемой) во всем тексте неопределенности акт созерцания могут совершать и птицы. Так или иначе, поэма начинается и заканчивается этим образом – сперва подвижным, потом как будто замершим. Именно они знаменуют разные стадии видимости: «Бывает много птиц»; «И меры нет в конце крыла / Незрим пера предел», – и не исключено, что, исчезая сверху и снизу («<…> ближе даль и ниже глубь / Небес уже без птиц») – сами переставая быть видимыми, они словно размывают контуры действительности и уносят с собой возможность видеть. Другое указание на зрение – выражение «меж век», которое можно интерпретировать как то открытый, то прикрытый зрачок: «Разбив меж век стекла уста» и «меж век разбиты рты». (Заметим вскользь, что рассматриваемому образу сопутствует мотив разбивания уст / ртов – не означает ли это обретение особого зрения, синестезийного?)

Следуя за поэтом и скрывающимся для него миром, мы обретаем способность видеть буквы и слова, выходящие из повиновения у обозначаемых ими реалий. Словесный мир Волохонского многозначен и многовалентен, неопределенность здесь сродни квантовой механике, в которой частица (смысла) может одновременно находиться в разных местах. Так, поэт широко использует ресурсы омонимии, причем вовлекает в этот процесс в основном служебные части речи и схожие с ними формы. Стоит обратить внимание на частое употребление слова «едва» (8 раз) и как наречие, и как союз – причем до неразличимости. Интерес привлекает и сравнительно-условный союз «как бы»: если в строке «хлябь как бы застыв» им сообщается приблизительность названного действия, то в строках «Как бы незрим предел воды / Терзает страх войти» очень заманчиво этот союз расширить, заподозрив у автора не то орфографическую ошибку, не то своего рода фонетическое письмо, тогда как предлагаемая формула могла бы выглядеть так: «Как бы ни зрим предел воды<,> / Терзает страх войти». Схожий случай в употреблении (мнимо) омонимичных форм «во вне <…> венца» и «кимвал / По небу бьет вовне». Поэт не только использует окказиональные формы: «ок» – вместо «очей» и «желта» – по-видимому, вместо «желтизна» («Ни звездная желта»). Обращает на себя внимание архаичное употребление краткой формы прилагательного в качестве определения, которым открывается поэма: «Там где построен бледен дом» и «И светоч светел не плывет». Синтаксис Волохонского таков, что он таит неожиданные открытия: так, в первой из приведенных строк слово «бледен» содержит неправильную (окказиональную) форму прилагательного, образованного от слова «лед» («леден»), а во второй строке «светел» может быть прочтено как существительное с предлогом «с ветел»: хотя северный край, выступающий в поэме объектом преображенного описания, не предполагает такой растительности, как деревья, образ дерева, с которого «плывет» – стекает солнце-«светоч», может содержать намек на мировое древо.

Намеренные неправильности встречаются во всевозможных глагольных формах. К слову сказать, из 310 словоупотреблений – 20 наречий, 26 прилагательных, 49 глаголов и глагольных форм, 93 существительных, причем последние наиболее часто повторяются (вспомним, что наречие «там» употреблено 7 раз): «небо» («небеса») – 10 раз, «птица» («птаха») – 6 раз449, «вода» – 5 раз (кроме того, слово «свод» в этой поэтике может быть прочтено со сдвигом), «мгла» – 4 раза. Нельзя не заметить и ряда повторяющихся словосочетаний, выглядящих своеобразными формулами: «меж век», «терзает (птицу) страх (войти)», «серая весна»… К морфологическому аспекту организации текста относятся и такие единицы, как предлоги. Из них единственный, выраженный одной согласной буквой – «в», употребляется 8 раз (еще одно слово без гласных – усеченная частица «ж»), огласованный «во» – еще 3 раза. Поэт следует правилам управления предлогами, используя многозначность названного: 5 случаев винительного падежа со значениями «внутрь»/«сквозь» и 5 случаев предложного падежа или с теми же значениями, или с близким значению «на чем-то». Единственная неясность с этим предлогом – когда он на равных действует с антонимичным ему «вне», образуя тем самым средоточие противонаправленных движений. На наших глазах текст растет в постижении окружающего разобщения глубей выси и низа, «тверди» и «хляби», «бездны сверху» и «бездны снизу»…

На основе этих поэтических философем А. Волохонский создает такую герметичную систему, что многие далекие друг от друга по значению слова сближаются, становятся своеобразными синонимами: так происходит с образами «бубенцов» и «кимвала», каждое из которых содержит звуковые и буквенные намеки как на удаленные в тексте, так и рифмующиеся с ними слова. В связи с этим следует сказать немного о рифме в поэме. Волохонский использует здесь преимущественно перекрестную рифму, но ввиду множества повторов на разных языковых и смысловых уровнях в строфах 10–11 (то есть почти в центре текста) осуществляется практически полный отказ от довольно точных созвучий, которые действуют в остальных местах поэмы. Правда, это отклонение кажется незаметным – не только потому, что гласные звуки в них почти совпадают [ы–ы–ы–и] и [а–а–а–а], но и по причине того, что названные строфы находятся глубоко внутри текста, как бы задавлены им. То же – при рифмовке четных строк в 15‑й строфе: [а–а]. Нечто подобное происходит в рифмовке нечетных строк последней, 19‑й, строфы: «небес» – «свинец»; эта рифмующаяся пара слов заставляет глаз искать в них более точного, пусть анаграмматического, соответствия, как это происходит в парах строк «Летает тая стая их» – «том что их таит». В 14‑й строфе то ли происходит смещение рифмы с перекрестной