Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

в обязательность мирового порядка. Таким образом, центральное учение исторического Фомы Аквинского о необязательности твари (контингентность) в точности выворачивается наизнанку. Анахронистическое приписывание Фоме более поздней концепции, а именно теодицеи Лейбница («Мир этот лучше всех», 1089)415, показывает, что автор «Свода богословия» интересовал Волохонского не прямо, а по контрасту с магической программой «просветленного» Альберта. Эта программа заключается в освобождении от обязательности. Метапоэтичность алхимического «творения» подчеркивается многократно, в частности тем, что Альберт обрабатывает «стихию»: «Альберт в котлы стихию льет» (631). Местами алхимия и метапоэтический дискурс сводятся эксплицитно в одно:

От речи образной и пышной

От сей прелюдии подробной

Состав в условии суровом

Бурля приподнимает крышу

(649–652)

Общим знаменателем алхимии и поэзии является условность – понятая не как ‘конвенциональность’, а скорее как избыток сознательности посреди вдохновения416. Алхимик, закончив Искусственную Женщину, обращается к ней: «О Ева новая, в искусственной траве / Цветок условности болотный и невинный!» (748)417 Альберт как творец «искусственного» знает, что плод его дел не натурален, тем не менее говорящий автомат есть цветок, и даже «болотный и невинный», растущий, так сказать, как попало. Тут в высшей степени знаменательно, что Фома в своей полемике с Женщиной называет ее «глупой». Упрекая ее в игнорировании обязательной цельности, Фома говорит: «А ты, уродина, себя горошком тешишь» (1090). Получается, она (по крайней мере, в глазах Фомы) как бы клонирует черты своего творца: неспособность синтезирования действительности, выражающейся в любви к горошку. Тон обращений Фомы к Женщине показывает, что его твердая вера в обязательность порождает нетерпимую агрессивность; кроме того, именно абсолютизация «натуральности» делает его речь тем более автоматической. Утверждение безусловности способствует искусственности и в конечном счете ложности418, тогда как позиция условности может порождать независимые от субъекта (вероятно, и ему самому непонятные) «цветки»419.

Политическое измерение? Неучастие как agency

Метапоэтическое, общеэстетическое прочтение персонажей Фомы и Альберта не отменяет вопроса об отношении поэмы к современности, то есть к советской реальности середины 1960‑х годов. Возможно ли, а если возможно, уместно ли политическое прочтение поэмы? Поиск «руководящего принципа» Фомой, несомненно, как минимум намекает на советскую идеологию, более конкретно – учитывая метапоэтичность – на доктрину социалистического реализма. В насильственном прекращении нереалистического начинания в искусстве также виден намек на логику монологической (государственной) власти. С другой стороны, позицию Альберта вряд ли можно понимать как диссидентскую. Гораздо более адекватно было бы описывать ее как контркультурную. Во-первых, он не только с любовью трактует горошек; «Альберту было жаль ботвы» (255), мешающей гороху расти. Уделение внимания всему мелкому и «незапланированному» так или иначе подрывает центральную перспективу власти (или ее метанарратив). Во-вторых, алхимическая практика указывает если не на темность, то по крайней мере на подчеркнутую частность как пространство свободного экспериментирования. Подобная условность включает возможность свободной реакции элементов (или смысловых единиц) вплоть до несогласия творения с творцом. Так, когда Альберт в эйфории от своего «искусственного» достижения предлагает Женщине: «Условимся: в членении труда / Ты будешь вместе мельница и мельник» (774–775), ее ответ более чем однозначен: «Она ему сказала „нет“ / Елей пия с водою залпом» (781–782). Политичность в «Фоме» заключается не в отстаивании права к диспуту (это, собственно, дисциплина схоласта Фомы – questiones disputandae!), а в сплошном неучастии. В комментарии включенное в поэму стихотворение «Псоглавец» комментируется так: «Описанные Геродотом псоглавцы и по сей день населяют мрачные Киммерийские равнины. Здесь, однако, под видом Псоглавца выведен модный тип несогласного соучастника» (С. 153). Единственная настоящая agency приобретается в неучастии. Этот принцип иллюстрируют две легенды, вставленные в «готическую» конструкцию поэмы, как «две башни». Первая, «Дар Умберта», рассказывает о нежелании Умберта (Умберт II, дофин Вьенский, 1312–1355) дальше править и о том, как он отдал свое царство:

На солнце и на месяце

Приметны язвы тления

Прискорбно и невесело

В природе и в правлении

<1115–1118>

Огромной территорией

Пусть правит с полной мощью

И двигает историю

Куда захочет

(1162–1165)

В легенде о мифологическом короле Пресвитере Иоанне420 фигура неучастия предстает в обостренном виде. Иоанн отдает огромное царство своей прислуге, а сам уединяется: «Я ухожу во жбан / Сложив самодержавие» (669–670). Пресвитер Иоанн почивает «в сосуде» (678), в «затворнике» (682), «во мгле окопа» (696). Если Умберт отдает власть из меланхолии, то Иоанн – как подвижник. В обоих случаях agency приобретается в момент отказа от правления, точнее в момент добровольного снимания с нее рук. В известной степени «перевод» на советскую имперскость/территориальность напрашивается и здесь. Между тем в тексте совершенно нет сигналов, которые делали бы такой перевод обязательным.

«Рифма»: концепция гармонических соотношений

Если обратиться к авторской «поэтике», то она не поддерживает подобные интерпретационные решения. Волохонский пишет о «теле» поэзии/стиха и, характерным образом, определяет его не субстанциально, а реляционно: «Сейчас мы склонны усматривать его <тело стиха> в слитном движении всех частей – как ощущаемых, так и постигаемых одним лишь умом» (С. 158; курсив наш. – К. Ц.). Но поскольку описание этого движения представляется неисчерпаемой задачей, опасной своей безмерностью, Волохонский еще более сужает фокус: «Не стану бросаться в бездну: не буду разглядывать это сочинение с множества больших, глубоких и сложных точек, а разрешу себе изобразить его как собрание одних лишь рифм» (Там же; курсив наш. – К. Ц.). Установка на «рифмы», дословно на созвучия, а шире – на гармонические соотношения, является весомым аргументом как против постмодернистского, так и против околополитического пониманий поэмы. Называя разные виды «рифм», Волохонский пишет: «Первая из них: Вера и Разум. Все целое состоит из этой одной единственной идеологической рифмы» (Там же). То есть в качестве идеала художественно и интеллектуально выведена не цельность, а, наоборот, взаимодополнение, «рифмоидное соответствие» (С. 159). Что отвергается, так это наивные, тривиальные, грубые фиксации «рифм». Поэзия может рифмовать(ся) лишь тогда, когда она знает, что всё, включая ее саму, скорее неуловимо, чем определяемо. Это отсылает нас к программным вступительным стихотворениям «К музе» и «К веку». В первом из них поэтический субъект с невероятной легкостью, ведя читателя в лавку овощей и фруктов («Берите сумки и котомки / Валите в лавочку за мной», 3–4), показывает такую современность, где отсутствует даже базовая разборчивость: «Нам суждено в одной посуде / Хранить и финики и лук» (15–16), и далее: «Морковка близко ананаса / Ему дарит морковный смак» (17–18). В