Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

Этот Дюринг был вульгарен,

Он не понимал закона

Отрицанья отрицанья

Прославим Энгельса который

Ему на место указал

Который сдернул эту штору

Ему всадил тугую шпору

И показал в какую пору

И век какой кругом настал

И пусть он это написал

В словах довольно непонятных

Но в стиле тонком и приятном

Оденем Энгельсу венок,

Украсим бороду цветами

Положим амбру возле ног

И розы обовьем усами

А в длани рук ему блестящ

От сочинений вложим хрящ.

Анри хорошо знал Русский Север. Он часто и надолго уходил в экспедиции по северным морям, отправляясь из Мурманска, не раз проплывал мимо Соловков. Известна ему была и судьба его соотечественников-литераторов, которые без оглядки на режим бряцали на своей лире. Знал он, и что могло бы его ждать за подобные похвалы классикам марксизма-ленинизма. Последних должно было цитировать со священным трепетом либо обходить почтительным молчанием, что позволяли себе самые храбрые. Но чтобы розы обвивать усами Энгельса! Такого бы режим не потерпел. Впрочем, за примерами ему и не надо было ходить далеко. Как рассказывает Анри в автобиографии, его деда и бабку вначале арестовали, потом сослали, а из двух дядьев один был в заключении, а другого расстреляли сразу. Причем никто из вышеназванных родственников даже и не думал шутить над классиками. О том, насколько хорошо Волохонский представлял себе весьма вероятные последствия, свидетельствует следующая его поэма.

Аввакум

Бывает так – уставятся скотом

Дойдя до гребня выспреннего тына

Но многие ли ведают о том

Насколько эта истина пустынна

Нет истины в цветах пока живешь

А как умрешь тогда все будет проще

Там соловей среди востока роз

Певучим пеплом канет в серой роще

Тогда иди таращь свои бельма

Упреком голося к верховной яме

Слепящие тугие письмена

Вдруг заблестят в неполотом бурьяне

И этих букв невыполненный гул

Нас гонит здесь навстречу стрел и игл

Шел Аввакум от холода сутул

И от мороза ноги еле двигал

Псы околели и окоченев

Деревья оседали в мутной склянке

Он шел один почти окостенев

И нес сквозь наст почти уже останки

И вся Москва бессмысленных палат

Была забыта им. Едва гудели кости

По-нищенски глядели из заплат

Его глаза железные как гвозди

Глядело солнце в черный запад – Русь

Где правил голод угольные крылья

И где молитвы плавали как ртуть

И где для казни сами ямы рыли

И где тела двуперстных стариков

Держал в земле холодный створ – Архангельск

А главы человеческих грибов

Вопили гимны словно бы на праздник

Какие головы! Одна из них на нем

Пока еще пускает пар из устья

Глухого рта, другие стали пнем

Пока их почва мерзлая не впустит

И не сожмет землистых темных губ

Над маковкой ощеренного карла

И пес привычный тщетно скалит зуб

И все ворчит, что вот она пропала

Шел жуткий лик, шагал как нож сквозь лед

Поленья ног вбивая в ямы рытвин

Юродивые вправлены вперед

Стояли льдины круглые в орбитах

Он шел один единственный как перст

Чугунный перст сквозь грызь пустыни черствой

Под хрусталем нелюбящих небес

Влача весь срам страны стотысячверстной

И эта твердь не гнулася над ним

И гребень леса не смыкал зигзага

Лишь в воздухе стоял холодный нимб

Лишь на снегу не видно было шага

И ветер ветер в толоконный лоб

Идущему и бился и мяукал:

Откуда ты, бездонный протопоп?

Куда, куда остеклянел и утл?

Чего тебе, прозрачный человек

Отчаянный и ангельски пернатый,

Какие речи в странной голове

Еще звенят в котле твоем невнятно?

Гляди гляди тебя уже и нет

Смотри смотри как сведено пространство,

Зверь новый на засаленном рожне —

Ты повернись, ты видишь: в мире красном

Столичный смерд дрова тебе срубил

Холуй калужский чадам сделал плаху

В мразь тех кто видел – вплавленный рубин

Их кровь на ней лежит как жидкий яхонт

Подобный крови легкий род огня

Поет тебе многоязык стремглавый

О том, что пепел истины обняв

Откинут твой единственный кровавый…

И воздух взвыл и взвился как костер

И Аввакум сверкал согнувшись вдвое

И небосвод опять над ним простер

Лицо свое и тело неживое.

Фауст, разуверившись в Божественном Слове (Логосе), Со-творце вселенной, и положившись целиком на тварный человеческий разум, теряет способность ценить слово как таковое, что звучит в устах Гёте довольно иронично. Так, ломая голову над переводом начальной строки из Иоанна на свой «дорогой немецкий», Фауст норовит заменить его то на мысль, то на силу, то на дело. Возможно, Анри помогло узнать в Иисусе Христе предвечное Слово Божие то, что он выше всего ценил именно дар слова, в котором прозревал и мысль, и силу, и дело. За это и само слово поселилось в нем как у себя дома.

Слово – и это, конечно, русское слово – освоилось в нем совершенно, и сам он беспечно жил под его покровом и на родине, и в эмиграции. С ним он был самодостаточен, пребывая внутри кипящей поэтической эйфории. Как любили говорить русские изгнанники, «во дни депрессий, во дни тягостных рецессий, ты оставался моим единственным убежищем, могучий свободный русский язык»313. Как-то, читая мне свой новый цикл «О картах», Анри сказал, что достиг полного послушания языка и может описать все. Русский язык действительно тек в нем расплавленным металлом, и он мог отлить его в любую форму.

Претворялась через него в русский стих и словесность чужого языка, который, привлекши его, помогал проникнуть поэту и за свою