Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

музыку можешь написать? Я говорю: конечно, могу, а что? Но только числа, числа надо, чтобы понимать, как она устроена. Я ничего не знал про музыку. Кстати, и сейчас почти ничего не знаю, кроме вот этих вычислений. Он, значит, говорит: вот есть такая пропорция, и написал мне натуральные интервалы – это октава, это квинта, это кварта, там три четверти, тут четыре трети. Я посмотрел-посмотрел и вычислил то, что в первой большой статье изложил292. А потом вдруг мне пришло в голову: а что если поэму написать? Ну это, конечно, противоположная поэма. То есть это не прославление гармонии, а, как бы так сказать, наоборот. Вот так и вышло…

– А различные статьи на всякие литературные темы писались по случаю?

– Ну Гробман сам попросил. Набокова попросил Марамзин. А вот Заболоцкого я сам взялся писать. Это там в начале изложено. Мне моя сестра рассказала, что какую-то ее знакомую отшила профессорша. Это была русская студентка, но за границей. И она приходит к профессорше. Тоже русская профессорша, но тоже за границей. Приходит и говорит ей: «Мне кажется любопытным написать сочинение о Заболоцком». А та, вспомнив свое интеллигентское прошлое в России, отвечает ей: «Ах, какой неинтересный поэт!» Ну, я возмутился, что это за дела такие, и решил показать на конкретном примере, что все-таки интересный поэт. Нельзя так совсем уж.

– А что бы вы сказали о своем творчестве последнего времени?

– В последнее время, если присмотреться внимательно, все – более или менее вариация одного и того же. Поэтому и книга называется «Ветер». Это по существу ничто, такие пустяки. Там «Изгородь» – ничего цикл.

– Они мне все очень нравятся.

– Правда?

– Я только до сих пор не могу понять, за что вы так обидели «Последнюю любовь» 293.

– Слишком конкретно. Таких же много можно написать стихотворений.

– Но однако написано не так много.

– Ну я сдерживался. (Смеется.)

– Еще там есть прекрасный цикл «Облачения полых чудищ». Я о нем вспомнил недавно в Москве, слушая доклад про заглавочно-рамочный комплекс – то есть все, что не входит в текст произведения.

– Так-так, интересно…

– То есть как расположены имя автора, заглавие, эпиграф, оглавление. И я задумался о том, где в этом цикле проходит граница между заглавочно-рамочным комплексом и самими текстами.

– Это откровенная пародия.

– На что-то конкретное?

– Нет. На сами усилия эти… О важном я написал раньше:

Любой текст является переводом

С языка мысли на язык речи

Переводы же с языка чужой речи

Являются текстами собственной мысли

Об этой речи.

«Любой текст является переводом…» – это всё об одном. Мне за всю жизнь, может быть, две-три мысли в голову пришли. Вот это одна из них: что не годится это все для существенного изложения.

– А какие-нибудь альтернативы есть?

– Нет. «Поэтому перевод заведомо оригинален, когда оригинален его известный автор…» Ну и так далее. Конечно, в религиозном смысле нужно рассматривать всё. Митя Дубницкий в своей книге о парадоксах294 высказывается в том духе, что если мы утверждаем, что Бог есть, то это, в общем, равнозначно утверждению, что Бога нет. И альтернативы нет этому противоречию. То же относительно поэтических явлений. Я думаю, что невнятно это изложил, но по-другому не могу.

– Вы сейчас ничего не пишете?

– Нет. Перевожу иногда немного. Вы, наверное, хотите, чтобы я что-нибудь особенное сказал по поводу перевода Джойса?

– Не то чтобы хочу, но выслушаю с удовольствием.

– (Смеется.) Один молодой человек, который живет где-то на востоке в России, сказал, что то, что я сделал, это сплошное несчастье. Ну так, признавая в целом общие способности. А я в таком духе ему ответил – не ему, а как бы в пространство, знаете, там же есть такое пространство, – что перевод его очень хороший, в общем, мне нравится, это правда, кстати. Все лежит на своих местах. Единственный недостаток, что он не смешной. А в моем переводе единственное достоинство, что он смешной. Конечно, он неточный, и точным он быть даже и не может. Потому что у него же как сделано, у Джойса? У него стоит слово, оно чем-то напоминает английское слово, которое обозначает какой-то предмет. Но он его так чуть-чуть деформирует, что оно, может, уже и не английское, может уже обозначать не этот предмет, а другой. Ну и вот так это всё постепенно и играет.

– Вы долго провозились с этим, наверное?

– Пять лет. Ну, конечно, еще что-то делал в это время.

– А Катулла вы стали переводить, потому что в молодости им увлекались?

– Это было так. Я читал однажды переводы Катулла, в частности стих «Поэту нежному, верному другу, моему Кекилию…». По-моему, я смотрел тогда переводы Адриана Пиотровского, а может быть Шервинского. Там он называется Цецилий. Я начал с того, что стал думать: а как же его зовут на самом деле? Потому что Цецилий – это не может быть нормальное римское имя. Я понял, что его звали просто Кекилий. Что передается русскими Ц, а вообще-то надо передавать русскими К. Это был такой импульс. Стал я смотреть дальше, что там сделано. Вижу, что переводчик не понимает, что там написано. То есть понимает, но неправильно, что не в этом там дело… «Хороша зачатая поэма»295. Он там играет на слове «зачатая», похабщина всякая. А на самом деле смысл-то совершенно другой. Я взял текст, стал его очень внимательно изучать, лазить за каждым словом в словарь, и увидел, что смысл-то не в том, что она хороша, эта зачатая поэма, а в форме этой поэмы. Что когда он извлекает свиток, то его подруга приходит в возбуждение. Не потому, что хороша зачатая поэма с точки зрения литературы, что смешно, а потому, что «тем и прелестна великая – Кекилием зачатая – Матерь». Это гораздо неприличнее на самом деле, все ее эмоции. Ну вот, с этого и пошло. Я просто увидел, что это надо сделать. Потому что то, что сделано… Да, а последнее, что я перевел, это очень важный текст, стихотворение «Аттис». Большинство нормальных переводчиков мучает то, что это литература. Надо, дескать, воспроизводить литературу. А надо воспроизводить не литературу, а психологию этого переводимого лица, для того чтобы уже потом вышла литература или не литература, как выйдет. И там, в частности, есть такое место, когда эта Аттис уже в женском обличии, оскопивши