Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

на меня! Вы, говорит, да что вы там… Вот я студентам всегда рассказываю, чем будут заниматься поэты в аду. Что они будут вечно свои скверные стихи диктовать там бесам. Я думаю: что человек злится? И говорю, послушайте, говорю, Омри Эммерихович. Он говорит: ну? Я говорю: Омри Эммерихович, пойдите на хуй. Что ж мы, и не нужны, по-вашему? – Нет, конечно! – Так мы с ним и поговорили. Я на него несколько эпиграмм написал, некоторые с упоминанием личности, некоторые без. Я про него такую клевету придумал, что Имре Эммерихович, его настоящее имя, должно переводиться как Игорь Маркович. Ну и написал:

Ладошкой лбом по кафедре

Пойду стучать сама:

Учитель каллиграфии

Совсем сошел с ума.

Забыл про каллиграфию —

Летать меня учил:

То ручкой тучку встряхивал,

То ножками сучил,

То из-под крыл уверенно

Смотрелся ввысь с небес,

То вниз на крыльях мерина

Летел, зануда, в лес.

Да что ты, Игорь Маркович,

Да что ж это с тобой?

Да брось ты, Киев Харькович,

Зеленый-голубой!

Вот Киев Харькович – это Игорь Маркович. Он меня хорошо привел в раздражение, мы довольно долго с ним ругались. Он, конечно, человек неглупый. И может быть, даже умный. Это так, нормально. Я сейчас даже на него и не сержусь. Это в то время я сердился.

– А вы когда-нибудь получали реакции адресатов на ваши эпиграммы?

– Одну. Вот однажды Толстый280 ко мне пристал. Я издаю книгу, говорит, «Говно о Толстом». И в этой книге будет представлено все говно, которое на меня вылили. А вот вы на меня тоже что-нибудь напишите, Анри, пожалуйста. Или мы на ты, я уже не помню. Ты что, говорю, действительно хочешь? Да, говорит. Ну хорошо, думаю, Толстый… И сочинил эпиграмму: «Я видел многих мудаков, но все же не таких, чтоб в позе скарабея в бою быков скулить: Зачем в говне я?» По-моему, смешная эпиграмма. И как раз для него очень подходит.

– Он был доволен?

– Нет, конечно, он не был доволен. Но он проявил принципиальность. Он обещал, и он включил эту эпиграмму. Где-то там, прямо в начале этой книги. Там и подтирка приложена, как выражается переводчик Рабле281.

– А с университетскими кругами, кроме Ронена, у вас еще были какие-то пересечения?

– Помните стихотворение «Мина»? Я его написал в связи с разговорами, которые вел со мной Борис Гройс. Он пытался убедить меня в том, что я в «Фоме» описал как невозможное. Вот я ему и высказал мои простецкие соображения касаемо многозначительной мины. (Смеется). «Возможно, звучит не так уж глупо: ведь шестьдесят мин составляют целый талант». Вы не помните это стихотворение?

– Помню. Понимаете, мои просьбы о комментарии как раз и возникают, поскольку такая короткая и прямая информация о том, что и почему, сразу все объясняет.

– Да? А так непонятно?

– Так непонятно. Но, может быть, это и правильно, что непонятно?

– Конечно, правильно. Именно так и должно быть. Понимаете, когда объясняешь, то неминуемо делаешь более плоским.

– А на какой почве вы пересеклись с Гройсом?

– Да на нашей, на датской. (Смеется.) Ко мне зашел Игорь Смирнов. С ним я познакомился еще в Израиле. Он туда приехал и был на конференции какой-то. И меня туда позвали, с кем-то встретиться, уже не помню точно. И там Борис Гройс был тоже, а следила за всеми одна баба русского происхождения, которая занималась тем, что стучала в Шин-Бет282. А я всем раздал стихотворение, в котором значилось: «Вот-вот проливы будут наши, и в греки не пройдет варяг»283. (Смеется.) Она так прочитала, приофигела и произнесла что-то такое: «В то время как наши ребята…» Это, значит, про нашу армию, которая осаждала Бейрут284.

– Израильская военщина?

– Ну да, израильская военщина. Для нас в Галилее это выглядело особенно комично. Вот тогда я с Игорем Смирновым и познакомился. После этого, уже в Мюнхене, он, любезный человек, не то чтобы очень часто, но заходил. Однажды он заходит и говорит: «Пойдемте, я вас отвезу к Захарову-Россу». А там был Гройс. И вот там я с ним поближе познакомился. А после этого у них у самих вышли какие-то конфликты. Это из‑за того, что Гройс решил попижонить и стал говорить, что Сталин был великий эстет. И они все стали против Гройса. А тогда была выставка в огромном музее современного искусства, и в том числе Захаров-Росс. Там все это происходит, стоят Игорь Смирнов и Оге Ханзен-Леве, и Смирнов говорит: «А что это ваши поэты такие странные?» Это ко мне подходил Кублановский и представился: «Я поэт…» Ну, я решил заступиться за свое сословие и говорю: «А что вы находите в этом удивительного? Вот, например, Гройс. Он все время говорит: „Я философ, я философ“… А что может быть нелепее?» Вот такие были истории. Еще я однажды выступал в Стокгольме на одной научной конференции, читал доклад про Хлебникова и Крученых. Что-то в таком духе о том, как слова там модернистским образом сочетаются, и все такое.

– И как прошло?

– Хохотали. Я крайне редко выступал. Но когда я выступал, то обычно смеялись. Во-первых, я начал с того, что раздал ксерокопии этих… Вот того, что издал Джерри Янечек. Черновик текста, который рукой Крученыха и рукой Хлебникова. «Буква как таковая»285. И вот они там сидят. Большой зал. Ну вот, говорю, посмотрите: что там написано? А там написана простая вещь: вы слепорожденные, и слово у вас мертворожденное. А кто это вы? Подразумеваются, естественно, поэты – символисты, акмеисты. Но чтобы понять точнее, отчего они и почему они вот такие, вот эти «вы», нужно рассмотреть не гениев – Блока, там, Брюсова, Бальмонта, – а, говорю, нужно взять уровнем пониже. А у меня как раз книга такая была, «Поэты 90‑х годов» – «Чтец-Декламатор» и все такое. И дальше я стал дословно переводить то, что там написано. Из Аполлона Аполлоновича Коринфского, значит, так подобрал эти цитаты, что они приобрели совершенно неприличный вид. Ну, говорю, вот. Как иначе они могли относиться ко «всем»? А если, говорю… ну эта, как ее, сестра Теффи…

– Лохвицкая.

– Да-да, вот, говорю, Мирра Лохвицкая, вот вам стишок: «Девицы, что за стук я слышу?..» Хохочут.