Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

– Есть, но я их не публикую, потому что это явная наивность. Правда, там видно, как я добивался своих ритмических выкрутасов.

– И как?

– А вот это можно даже сказать. Дело в том, что я заинтересовался античной поэзией, еще когда мало писал. И стал подражать этим всяким стилям.

– В переводах читали?

– В переводах, конечно, не зная языка… Это уже потом я сам стал дерзко переводить с латыни.

– То есть корни античные?

– Да. Сейчас, подождите, я попытаюсь вспомнить…

Зачем ушли мы из милого дома

Зеленым окинутого и покинутого леса

Забыли шелест птиц листвы

Оставили ветви и шорох озер у края травою мокрых

Нам был не знаком холод верхних синих стекол

Спускались в них застенчивые ночи

А мох молчал мягкий

Чего мы желали когда покидали

Берег песчаный, смеющийся играми раковин

Светлых глаз тихий блеск

Сиянием оперенья затмевая, обитали там птицы диковинные

Они погружали шеи

В соленые волны устриц…

Вот такая чушь. Но в это время я так струны нащупывал. Это одна из поэм, которые я не включил. Ну а зачем?

– Можно сказать, что вы исходили из ритма?

– Не знаю. (Смеется.) Из ритма…

– Ну, вы сказали, что начали заниматься этими ритмическими штуками на основе античной поэзии. И что по ранней лирике видно, как это получилось потом.

– Я не уверен, что видно. (Смеется.) Для меня, вероятно, это имело какой-то такой смысл – но чтобы «видно»? Не уверен.

– Мне кажется, что последующие стихи отличаются от «Первых трав» или каких-то других ранних вещей тем, что потом у вас смысл как бы прорастает внутри. Я это так для себя формулирую.

– Может быть… (Смеется.)

– Во всяком случае, когда смотришь на текст сверху… (Анри начинает хохотать.) Я умолкаю. (Оба смеются.) Вы думаете, что «разговоры о» вообще не имеют смысла?

– О чем?

– Ну, попытки сформулировать.

– Не надо ничего формулировать. Пустое, оно ничего не дает на самом деле. Это так…

– Вы это и имели в виду с «Фомой», про непригодность речи?

– Конечно! Вы вспомните, как начинается эта «Удивительная поэма…», огромное это вступление, а кончается – «…а также эти стихи»:

Новорожденье – дело не мгновения

От ликованья ломит переносица

Когда подходит срок несвоевременный

Чем тягостней тем легче переносится

Так не браните бедное творение…

Вот это оно самое. Когда вникнешь в это, станет легче. А так – что там рацеи…

– Вы как-то по телефону рассказывали мне о семи героях поэмы «Дом и река». Иван Тимашев, который «Бог», и другие.

<См. комментарий Ларисы Волохонской (письмо И. Кукую от 6 сентября 2023 года):

«Дом и река»… Анри говорил, что это поэма – как бы вариации на тему. Как будто за стеной девочка играет одним пальцем на фортепиано. Попробует так, а потом вот так, и еще так. У Анри иногда бывали музыкальные ассоциации, как, например, в «Пустыне» – поэма, когда настраивают оркестр.

По содержанию это как сказка о мертвой царевне и о семи богатырях. Или, если хотите, Белоснежка и семь гномов. Дом в лесу, семеро друзей, красавица. Больше ничего не могу сказать. Описание женской красоты несравненное.

Семеро друзей – это реальные люди, они же планеты, они же соответствующие (в алхимическом смысле) металлы и цвета радуги. «Нас было семеро – друзья, подобные звездам…»

«Один из ветра и пеньки…» – Василий Петрович Репка, сначала матрос на корабле, впоследствии йог и буддист. Анри встретил его, когда плавал в северных морях, на корабле. Рассказывал, что Вася его спас, вытащив из Северного моря. А потом удивил, прочитав строчку из «Одиссеи» Гомера в переводе Жуковского. О нем есть кое-что в сети. Анри его очень любил. Золото, Солнце.

«Был ртутен синий друг другой…» – это Михаил Кацнельсон, сокурсник Анри в Химико-фармацевтическом институте. Он действительно смеялся так, что стены тряслись. Синий цвет, по всей вероятности, относится к синеве щек после бритья. Он был жгучий брюнет. Больше ничего о нем не знаю. Насколько мне известно, Анри с ним впоследствии не общался. Ртуть, Меркурий.

«Зеленый толстый медный бог…» – Иван Тимашев, огромный человек крепкого сложения с чудесным голосом. Он всегда ходил с гитарой и пел песни – блатные, народные и всякие. Горький пьяница, он скончался преждевременно, что-то не то по ошибке выпив. Но, может быть, это легенда. Ведь то же самое рассказывают про Понтилу. Как было на самом деле, я не знаю. Медь, Венера?

«На фиолетовом лице четвертый седовлас…» – Митя Дубницкий, ныне, насколько мне известно, здравствующий в Петербурге. Математик, философ и мудрец, с интересом к парадоксам, он был старше Анри, и Анри относился к нему с огромным уважением. В нем и правда было что-то отчасти фиолетовое. Свинец, Сатурн.

«А пятый красный будто сталь…» – Петр Савватимский, коллега и сосед по комнате (или общежитию) Анри в Мурманске. Крепыш маленького роста, он производил впечатление неимоверной силы. Он любил точить ножи («всегда рубил металл») и был запойный пьяница («тогда в бокал как спирт перетекал»). Анри взял его в соавторы одной из коротких абсурдистских пьес. Забыла какой. Она есть у меня где-то в архиве. (Пьеса «Опасность», не опубл. – И. К.) Железо, Марс.

«Шестой был оловянный друг…» – Марк Петров, художник, одно время близкий друг. Злючка, всегда находил сказать что-то неприятное, но остроумное, и Анри это очень нравилось. Не помню, каким образом лишился ноги («…о прочем не судя»). (Попал в 1943 г. под трамвай. — И. К.). О нем тоже есть в сети. Олово, Юпитер.

«Я сам седьмой из серебра…» – сам Анри. «Мой смех летел и стих» вполне описывают самое главное. Серебро, Луна.

Вот всё о «Доме и реке».>

– Да-да!

– А зачем вы мне это рассказали? Какое для вас это имеет значение?

– «Дом и река» – любопытная, конечно, поэма…

– Я думаю, что таких скрытых от постороннего глаза вещей у вас очень много, так или иначе, и понимаю, что читателю знать о многом не обязательно. Но про эту поэму вы почему-то рассказали…

– Ну потому что там… да… Вы знаете, это ведь «Мертвая царевна и семь богатырей». (Смеется.) Если уж так спрашивать. Потом, знаете, «дом» и «река»… Это же такие две противоположности. Ну