Очень Лысые Горы - Мария Кимури

Подвижное, морщинистое лицо вздрогнуло и пересложилось в удивление, полуседые брови поползли вверх.

— Да неужели к знаниям потянулась? — насмешливо спросил князь. — Думал, житий попросишь. Что вдруг переменилась?

— Я… поняла, что забыла их совсем, древних, — сказала она, глядя вниз, на его руки. Он беспокойно перебирал пальцами, словно хотел взяться за что-то, а под рукой не было ничего. — …Тягостно здесь очень. Дышать тяжело. Думать тяжело.

…и стоп, и хватит, и ничего лишнего. Марья жаловаться не привыкла.

Руки князя, с сухой кожей и выступившими венами, забегали ещё чуть беспокойнее.

Пусть он нервничает, сказала она себе тем голосом, который приберегала для отчима и для некоторых коллег, который подсказал, как говорить с бедной Савишной. Вот и посмотрим, насколько князь действительно любит дочь, или хотя бы хочет удержать при себе. Пусть испугается хоть слегка, старый вояка.

— Задачи не забудь за чтением, — сказал раздражённо старый князь. Развернулся и вышел, громко подзывая Тихона и ещё кого-то.

Дуняша принесла поднос с чаем и деревянной плошкой меда. Очень хотелось встать и распахнуть окна самой, но придется пока потерпеть. Время тянулось, как тот мед, неспешное и скучное. Она даже взялась листать Четьи Минеи, открыла наугад, прочитала историю Маккавейских мучеников — вот про кого совсем ничего не помнила. А потом открылась дверь, вошёл немолодой, хорошо одетый мужчина со стопкой книг в руках и остановился, присматриваясь, куда их поставить.

Она осторожно указала рукой, и тот послушно опустил книги на пол у кровати, не задумавшись.

Посмотрим же, что тут у нас.

…Илиада и Одиссея были на русском и прозой, тяжеловесным языком 18 века. Книга сочинений Аристотеля — на французском, как и "Жизнеописания" Плутарха. И "История" Геродота — внезапно тоже на русском. Под ними нашлась книга "Фрагменты исторических сочинений г-на Карамзина" и потрёпанный учебник в самодельном твердом переплете.

Ну что ж. Не то, чтобы внимательно выполненная просьба, но жить можно, рассудила Рина. Читать и жить. Если бы нечего было читать… лучше про это не думать. Она не помнила времени, когда не умела читать.

Теперь она читала “Жизнеописания”, медленно, продираясь через старый тяжеловесный французский язык, отдыхала и снова читала. Голова на удивление неплохо работала после этих трёх дней, только быстро уставали глаза. Потом наберётся духа и посмотрит геометрию.

В каком-то виде, думала она над античным сочинением, наверное, стоит дать понять старому князю, что с памятью возникли проблемы. Он с дочерью занимается постоянно — он что-то да поймет просто по отсутствию знаний по геометрии вообще. Фокус "когда сдавать" и "курс накануне экзамена" она в своё время проворачивала, но всё-таки с более привычными гуманитарными предметами!

Поэтому, решила она, наслаждаясь тем, что по ее просьбе снова приносят чай, она попробует старика ещё хоть немного испугать. За жизнь ее он не боится, здесь устраивать игру поздно. Перегнуть палку тоже нельзя — ни в коем случае нельзя, чтобы ее сочли сумасшедшей. Старый князь от буклей до туфель порождение Просвещения, а оно чудовищно беспощадно к душевным болезням.

И все же пусть старик хоть немного испугается за образ привычной ему ученицы.

А Савишна…

Будь Ринка верующей, пошла бы грех замаливать. Вот только, скажем прямо, это штука совершенно бесполезная. И вариант что-то исправить тут только один. Заботиться о бабуле не хуже, чем делала бы сама Марья, а то и лучше. И пусть ей в голову не приходит, что княжны Марьи тут больше нет.

…Старого Болконского было не жаль вот ни капли.

Ну по крайней мере, она честно попробовала подготовиться к зачету по геометрии. Стараясь не думать о том, как быть с музыкой, потому что пианино она видела вживую только в школе на уроках музыки, когда бренчала на нем с подружками на переменах. Еще она помнила, что арфа в гробу называется роялем. В ролевой юности Ринка освоила с десяток аккордов, чтоб орать под гитару Цоя, “Мельницу” и “Марш сынов Феанора”, а еще играла немного на блокфлейте и дергала за струны какую-то лиру, только было это больше десяти и пятнадцати лет назад. Вот танцы исторические она неплохо прокачала, но Марья-то не танцует!

Оставалась геометрия.

Два с лишним дня она провела в постели в обнимку с учебником и тетрадью, скрывая свое несомненное улучшение от всех, питаясь жидким супчиком с литрами чая и постепенно зверея. Учебник был даже не совсем учебником, а старым сборником задач с доказательствами и небольшой добавкой теории, наполовину рукописный, на уровне примерно старших классов, и с задачами на околовоенные темы — вычислять площади участков, высоты стен и башен, углы, дальности полетов ядер. И ничего больше, кроме карандаша, памяти о школе и тетради Марьи с решениями и заметками.

А, нет, еще кое-что: напряжение во всем теле при мысли о том, что надо будет идти однажды на урок и признаваться в своем незнании. Проклятая учеба так сильно нервировала прежнюю обитательницу тела, что оно вздрагивало при этой мысли до сих пор. Так-то ничего ужасного в учебнике не было — он был просто невнятный и нудный. Аристотель и "История" Геродота после него были отдыхом даже на восемнадцативечном тяжелом русском.

Отдельно тягостны были визиты француженки. Решив, что инфекции и опасности для нее нет, мадмуазель Бурьен появлялась уже несколько раз, пытаясь непринужденно болтать о погоде, урожае ягод, светских слухах и спрашивать о здоровье. И было это настолько чудовищно скучно, что хотелось выгнать ее в шею. Вместо этого приходилось помнить, для чего она вообще здесь нужна, и практиковать с нею свой подзасохший французский. Примерно на третий визит обнаружилось, что если попробовать заговорить с нею о Геродоте и истории Франции, это изгоняет француженку, словно экзорцизм, быстро и надежно. Возможно, раньше княжна использовала для этого святых и рассуждения о Евангелии — по крайней мере, навык мило улыбаться и сливаться из беседы у Бурьен