Очень Лысые Горы - Мария Кимури

— Иногда мне кажется, — сказала Марья замкнуто, — что это и правда было… очень давно. Простите меня, дорогая. Я устала. Приходите завтра почитать мне, я буду очень рада.

И она спаслась в своей комнате, обнимая добытое.

Всё-таки Бурьен после первых знакомств вызывала удивительное раздражение — а оно могло в ближайшее время сильно помешать, думала она, раскладывая книги на столе.

Умом Рина той сочувствовала, как персонажу и как девушке тоже: Бурьен живёт в чужой стране, на птичьих правах, скорее всего, оказалась здесь ещё подростком с родными — чертов Толстой не рассказывает об этом почти ничего — и вот сейчас ей повезло, и хорошо воспитанную, но бедную девицу взял в компаньонки дочери русский аристократ; милости его переменчивы, и девушка, сознательно или не очень, укрепляет свое положение в доме единственными доступными способами… Нравиться, общаться, быть приятной, угождать всем и мечтать о любви молодого русского князя. С каковыми в Лысых горах, мягко говоря, плохо. То, что Бурьен постепенно занимает место фаворитки старого Болконского, вытесняя из общения нервную, депрессивную и прячущуюся в религии Марью — не только воля сюжета, но и печальная вероятность жизни: глупеньких, но приятных в общении и умеющих просто не говорить слишком лишнего, многие будут рады видеть заметно больше, чем замкнутых, депрессивных и напуганных. Особенно вот такие рационалисты, воображающие себя разумными и правильными, и которыми в результате неосознанные эмоции вертят как хотят.

Но вот что было неожиданно — то, какой все время слегка наигранной Ринке покажется Бурьен вживую: все ее жесты и милые, непринужденные интонации казались ролевкой, в которую Бурьен вжилась, но все время переигрывает.

Черт, теперь француженке не повезло с режиссером. В смысле с мастером этой ролевки. Черт. Бурьен полезна! Она подтянет ей французский. До момента, когда старый князь поедет с катушек, француженка довольно безвредная компаньонка, и даже потом, в короткий период власти над старым дураком, она никому не причинила реального вреда. Но вот теперь, в реальности, данной в ощущениях, француженка упорно раздражает.

Она подумает об этом потом. Где-то в начале осени сюда заявятся Курагины, Анатоль отпляшет по полной, целуясь с компаньонкой при несостоявшейся невесте, и у Марьи, если будет на то решение Ринки, окажется прекрасный повод отдалиться нафиг от Бурьен, если будет прямо невыносимо.

А сейчас ей нужно совсем другое.

Жаль, что она не может это записать — было бы легче. Дома она иногда упорядочивала мысли свободным письмом, переходящим в списки всякого; здесь это вообще совсем нельзя делать, разве что приказать растопить печь и сразу сжечь. Но вот бумага ей понадобится, и списки тоже.

Она полистала "Вестник Европы" за март. Сейчас это больше политический журнал: пометки карандашом показывали, что князь просмотрел здесь речь Бонапарта. На первых страницах печатали какой-то ужасный и пафосный псевдоантичный фикбук, только мужского авторства. Через десять лет здесь должны напечатать первые стихи Пушкина…

Ага, до золотого века русской литературы здесь, в этой ветке реальности остаётся ещё десять лет. Это конечно при условии — и тут ее продрал озноб — что здесь вообще будет Пушкин! И Лермонтов.

О, Господи. Если их не случится, литературная жизнь может быть совершенно невыносима!

Она нервно перекладывала листки на столе. Нашла бумагу в выдвижном ящике стола. Карандаш остался от решения задач в кровати: хоть что-то почти привычное.

Нет, нет, спокойно, она не побежит никуда, ей неоткуда мгновенно узнать, живут ли сейчас в России семья Пушкиных и семья Лермонтовых. Проклятье, вот сейчас чудовищно не хватало интернета, почти как при отключении, когда не можешь написать и позвонить своим… Пушкин здесь будет практически свой, с учётом, сколько она про него знает!!

Так, спокойно. Скорее всего, раз в России есть Карамзин, во Франции Вольтер и Шарль Перро, где-то здесь и Пушкин бегает — ему сейчас лет семь же, он кавайный ребенок с портрета. Ещё только подвигается русский язык в сторону современного и нормального. И значит все это, Господи боже ж ты ж можешь ты — что ее средний уровень фанфиков про мушкетёров и сумасшедшего гонева про миледи-ниндзя и ее шпионаж по всей Европе здесь будут очень, очень необычным и высоким литературным уровнем…

Можно взорвать русскую литературу и создать русское фэнтези раньше Гоголя. И русские литературные сказки раньше Пушкина. Испортить Наше Все и весь золотой век русской литературы! Подвинуть их в сторону фантазии и необычного, приключений и действий, а не почти сплошного погружения в свинцовые мерзости русской жизни! Господи, дать школьникам будущего, ха-ха, ещё немного нормального чтения, а не пиздеца для школьных нервов формата позднего Толстого и Достоевского!

Спокойно, спокойно…

Она зажала рот рукой, чтобы не захохотать. Зловещий хохот княжны Марьи…

Всё-таки пришлось упасть в кровать и сдавленно поржать в подушку, вытирая слезы. В голове крутились какие-то жуткие вихри, от "пересказать им всю классику фантастики" до "как ты смеешь трогать грязными руками великую литературу", последнее голосом преподши русской литературы с последнего курса, с которой она поругалась именно из-за Толстого и ушла к другой — писать диплом про Гоголя как родоначальника русского и украинского фэнтези и недооцененность его в этом качестве и той, и другой литературой…

Ох, как давно это было.

Даже поорать в подушку здесь спокойно не дали — Фенечка прибежала, спросила, не плохо ли ей. Она чуть не провыла загробно "мне хорошо!", прикусила до крови язык и попросила снова чаю с мятой и валерьянкой.

Вернулась к столу, отдышалась.

Она точно не будет трогать грязными лапами Толкина, Стругацких и Александра нашего Дюма-отца. И вообще — здесь прибежала Фенечка с подносом, чашкой и чайником, видно, держали горячий самовар