Очень Лысые Горы - Мария Кимури

А раз такое дело, Марья попросила принести чаю.

— Лиза, дорогая, — сказала она чуть позже, когда Лиза хотя бы осела на диванчик в легком светлом платье, а суета сосредоточилась у гардероба и в туалетной комнате, — я полагаю, Andre вам уже говорил…

Лиза распрямилась с испугом.

— Он почти не говорит со мной, — повторила она даже без капризной интонации. С более нормальной, что ли, обидой.

— Я хотела сказать, что вы скоро впервые увидите нашего отца, — сказала Марья без улыбки, беря ее за руку.

— Я очень жду.

— Я тоже. Но хочу сказать…

Твою… О Господи, она не умела и не любила светские беседы. Танцы любила. Историю. Массу всего. А эту игру — нет. Придется учиться на ходу и криво.

— Отец презирает светскую жизнь. Я думаю, Andre рассказывал. Его не порадует и не развлечет разговор о том, кто женился или собирается жениться, или кто с кем рассорился, и тем более — что надела та или иная высокопоставленная дама. Он любит говорить о науках и особенно о политике, он всегда так осведомлен… Я лишь недавно стала понимать, как много он знает, даже не выходя отсюда. Не нужно бояться его. Mon pere строг, но справедлив… — она попыталась улыбнуться грустно, чтобы светская девочка поняла не правильно.

По отношению не к дочери старый князь вполне бывал справедлив, и с этим даже слуги согласятся. Даже именно они в первую очередь.

Лиза на глазах собралась, по крайней мере, постаралась. Горестно подняла брови — а потом попыталась успокоиться.

Авдотья уловила момент и предложила ей чай, — вот молодец какая. Марья поблагодарила ее и продолжала:

— Mon pere наверняка продолжит говорить с Andre, ведь они давно не виделись. Я думаю, нам лучше не мешать их встрече… Я догадываюсь, что они тоже будут говорить о войне. Все говорят и пишут о войне… Пусть говорят. Мы обычно обедаем так каждый день, в одно время.

— И о чем же вы обычно говорите за обедом? — у Лизы блеснули глаза, она покосилась на девчонок у шкафа и на Авдотью.

— Обычно я не мешаю его учёным беседам, — Марья снова улыбнулась невесело, и теперь совершенно естественно, стоило ей подумать, что обедов будет ещё очень много. — Его любимый собеседник — наш архитектор, Михаил Иванович. Он обычно молчит и со всем соглашается.

— Ваш архитектор обедает с вами? — спросила Лиза вежливо, стараясь не выразить лицом слишком сильно свое "Господи, куда я попала!"

— Отец очень ценит его… Да бог с ним, Михаилом Ивановичем. Лиза, дорогая, вы боитесь. Что случилось? Я надеюсь, с вами все в порядке? Иначе вы не были бы здесь…

Марья взяла ее за руки, маленькие и неожиданно холодные. Ринке было привычно так — а Лизе, кажется, нет. Маленькая княгиня заморгала, зажмурилась, прошептала "Я боюсь" и тихо заплакала, как ребенок. Слова посыпались из нее сами — про дурные сны то и дело, про страхи, про то, как едва не опрокинулись по дороге.

"Да блядь, да безо всяких как!"

Перед ней сидел напуганный беременный ребенок девятнадцати лет и фактически смертница. С куском мозга, хорошо натренированным на светскую жизнь, и только.

..Споры с нормальными коллегами и на литературных форумах на тему "отчего именно умерла маленькая княгиня при родах" были при ней несколько раз. И какая-то кардиологиня однажды очень аргументированно доказывала, что у княгини просто не выдержало сердце: что об этом говорит и описание отёчности и полноты, и описание ее лица в смерти. И что в наше время ее бы спасли, отправив на кесарево, а тогда шансов и не было, повторяла тогда врач, отмахиваясь от аргументов про стрессы, страх перед князем и физическую слабость от постоянного сидения в комнате.

Слезы снова покатились, уж черт знает, от понимания или вслед за чужими.

Ничего не делать нельзя. Но нельзя и провалиться душой в безнадежное, скорее всего, дело.

Ладно, паршиво будет в любом случае.

— Ещё чаю налейте для Лизы, — сказала она и погладила ее по голове — совершенно невольно, неправильно и нелепо. Сама неприлично шмыгнула носом. — Лизе. Дорогая. Все будет хорошо. Мы позовём врача из Москвы. Будем гулять по липовым аллеям. И есть варенье. Малиновое. Уже идут такие ягоды у нас… Очень полезно для сердца малиновое варенье, говорят. И пить чай перед открытым окном. У меня прямо за окном растет такой крыжовник, так чудесно, когда идёт дождь и сад весь дышит…

“И знахарку надо отловить и допросить про травы. Наперстянка для сердца. Должна же где-то расти наперстянка. Откуда я это помню?”

Перед первым обедом пришлось умываться обеим. Оставалось только порадоваться, что сейчас не нужно было краситься к мероприятию.

Обед начался именно так, как Марья ожидала и рассчитывала. Лиза после знакомства со старым князем поулыбалась, сказала несколько приятных слов о том, в каком она восторге от дома, восхвалила внезапно гостеприимство Марьи и красоту сада — и умолкла не без усилия над собой. Хозяин ее, ровно по тексту, не без одобрения изучил — и после паузы деловито заговорил с сыном, явно продолжая прежнюю беседу. О Наполеоне и войне, ясное дело.

Марья села рядом с княгиней: все равно неизвестно, где там она сидела раньше за этим длинным семейным столом. Но видимо, все было правильно: мальчики направо, девочки налево, вот подсела к ней Бурьен. И конечно, никто не ест до тех пор, пока старый князь не берет приборы и ему не ставят торжественно фарфоровую миску с супом.

Лизе она ободряюще улыбнулась: держись. И рассеянно потянулась к приборам. Ложка