Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

Пьесу поставил Евгений Каменькович в ГИТИСе на курсе Сергея Женовача (2007) под названием «Страх и трепет» (так называются акты у Мухиной). Что характерно, это один из первых опытов в России, когда зрители меняли диспозицию, смотря то в одну, то в другую сторону сценической площадки, не вставая со стульев. Таким образом режиссер подчеркивал стремительное, «летучее» движение, характерное как для пьесы в целом и ее структуры, так и для реактивной действенности персонажей пьесы. Герои летят, они способны оказаться одновременно и в реальности, и в экране телевизора, но этот полет не всегда радостный.

Евгений Гришковец. «Я расскажу о человеке, которого теперь уже нет»

Приходится признать, что явление Евгения Гришковца оказалось недолговременным. К тому моменту, когда новшества Гришковца-драматурга были растащены массовой культурой, а он сам, к сожалению, забуксовал и перестал эволюционировать, его театральная звезда угасла — так же быстро, как и разгорелась. Но все это совершенно не должно заслонять тех действительно важных преобразований, инноваций, с которыми ворвался Евгений Гришковец в мир театра в 1998 году, поразив, взорвав, расколов сообщество, переосмыслив каноны мастерства.

Тогда все было в новинку. Провинциал, с первого шага покоривший Москву. Автор, он же исполнитель. Артист на сцене, не только говорящий о себе, но и представляющий современного героя. Театральный любитель, интересный профессионалам. Первое сенсационное появление «человека из Кемерова» состоялось на тогда еще молодом фестивале нового европейского фестиваля NET, и еще не было понятно, кто что рекламирует — Гришковец фестиваль или фестиваль Гришковца.

Евгений Гришковец появился тогда, когда нового театра еще почти нет, собственно, Гришковец его робко и начинает. На драматургическом рынке только Мухина, поставленная в Мастерской Фоменко, и повсеместно идущая, а теперь почти забытая Надежда Птушкина, автор мелодрам и сентиментальных комедий. Только что свои первые спектакли показал Юрий Бутусов. Москву сотрясают первые гастроли ранних литовских спектаклей Римаса Туминаса. Владимир Мирзоев ставит в Театре им. Станиславского пьесу Михаила Угарова «Голуби». Действует детище «Любимовки» — «Дебют-центр», из которого потом вырастет Центр драматургии и режиссуры, где гораздо позже будет поставлен Кириллом Серебренниковым «Пластилин» Василия Сигарева.

В январе 1998 года в Москву впервые приезжает (со спектаклем «Было тихо») любительский кемеровский театр «Ложа», созданный Гришковцом на базе филфака университета. А уже в ноябре Евгений Гришковец соло показывает сперва в кафе Театра Российской армии (при содействии театрального критика Александра Вислова), а потом на фестивале NET ставший легендарным спектакль «Как я съел собаку».

Яркий прорыв Гришковца был принципиально тусклым в эстетике, визуально. На сцену выходил полноватый корявый человек небольшого роста, не владеющий навыками сценического движения, не приобретший навыков сценической речи, жутко грассирующий. Он стеснялся на сцене, часто путался, но сумел превратить это волнение и эту неуверенность в достоинство. Театральный любитель, даже не притворяющийся, что он профи. Откровенный, открытый предельно, выстраивающий невиданную тогда горизонтальную коммуникацию с залом. Особую атмосферу, разумеется, создавал крошечный зал кафе в Театре Российской Армии. Само это место, ассоциирующееся с военщиной, строгостью и пафосом, было открыто для крайне антивоенного спектакля, развенчивающего мифы об армии. Гришковец обращался ко всем и каждому, разделяя свой опыт жизни со зрителями, в которых видел друзей. Толстый, причудливо свернутый морской канат, являющийся декорацией, соединял зал с минимальным актерским пространством — он словно огромный удав вился под нашими стульями. И толстенький грассирующий человек в аутентичной бескозырке (своеобразный ready-made в театре) играл, сняв не только обувь, но и очки. Зритель видел веснушчатое небритое лицо с подслеповатыми глазами.

Это бесило профессионалов, возмущавшихся явлением Гришковца, о котором тогда все заговорили. И это же восхищало зрителя, моментально развернувшегося к новому явлению. Актер-любитель, бесхитростно исполняющий свой монолог, быль-рассказ от первого лица, безжалостно наступал на театральный канон, каким он утвердился в те годы. Когда традиция ветшает, любители всегда помогают поддержать растерявшееся мастерство.

В конце 1990-х именитые театры соревновались в объемах бюджета спектаклей. А актер-любитель из Кемерова доказал, что театр делать — очень просто, каждому по плечу. В «Собаке…» и «ОдноврЕмЕнно» на веревочках висели вырезанные из бумаги звезды, лодочки, ракеты. И можно было использовать костюм морячка, который достали из сундука. Ведро, швабра, канат, и всё. Дальше оставалось только материализовать подручными средствами «луч солнца золотого», о котором «пел» в микрофон «Элвис» Евгения Гришковца в «Собаке…». Так тоже можно было: как бы петь, имитировать пение в не подключенный к сети микрофон.

Это только в конце 2000-х станет абсолютной нормой театральной реальности: когда никому не ведомый провинциал в одночасье покоряет Москву. Тогда это было совершенным новшеством, привнесенным Гришковцом и чуть позже Кириллом Серебренниковым с его дебютным «Пластилином». Театр «Ложа» продолжит существовать и без Гришковца, а его актеры будут востребованы, например, в фильмах Бориса Хлебникова. Частная инициатива в рамках любительского движения оказалась деятельной и влиятельной и постепенно доросла до верхов истеблишмента.

Как Евгению Гришковцу удалось изменить актерскую технику, раскрепостить ее, размягчить канон? Резко индивидуальная интонация. Исповедальность и крайняя степень откровенности. Это ведь надо было решиться, осмелиться, наконец, придумать: спектакль от себя и про себя. Тогда это было дерзновением, вызовом канону. В первом спектакле «Как я съел собаку?» герой-исполнитель, по сути, признавался нам в целом ряде постыдных поступков, говорил об опыте унижения и осмысления этого позора. Искусством была сама жизнь героя; вернее, опыт переживания стыда, проглатывания обиды сделал его жизнь искусством. Человек на сцене вываливал на зрителя свой травматический опыт, полный индивидуальных деталей и подробностей, но типологически близкий исключительно всем. Любопытно, что почти все критики, писавшие тогда о феномене Гришковца, подхватывали ту же воспоминательно-стыдливую интонацию, дополняли тему своими сюжетами. Ведь, как сказано в пьесе, «у каждого свой Русский остров», каждому есть чего стыдиться.

Евгений Гришковец открыл технологию коллективного воспоминания. Она оказалась точной и необыкновенно востребованной на самых ранних путях формирования новой России, когда медленно уходила советская реальность. Искусство Гришковца предъявило саму возможность вспоминать прошлое, латая дыры истории: концентрация «хорошей» памяти — в мире детства, «плохой» памяти — в репрессивных институциях: армии и школе, которые ломают блаженное детство. Ностальгическая интонация, таким образом, не была идиллической, она была пронизана темой стыда, который невозможно спрятать, о нем можно только рассказать, тем самым его уничтожая. Разорванные времена Гришковец склеивал именно сеансом коллективного сотворческого воспоминания. Реальность Гришковца особенно рельефна, узнаваема, так как «протерта» через жернова индивидуальных воспоминаний,