Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

оно как возмездие. Двойник появляется и в пьесе «Вор» (1989), где один герой словно украл жизнь другого, появляется и исчезает как призрак, подавая ныне живущим сигналы с того света, и в большеформатной пьесе «Амиго» (2002). Здесь разбитная девка Нина выкупает комнату в подвале у пьяной и нищей семьи и теперь гонит их. Однако дерзкий и агрессивный камуфляж Лопахина в юбке моментально отпадает, как хвост у ящерицы, стоит только разговорить человека за рюмкой и пожаловаться на жизнь, раскрыть душу. Поскреби любого нахального и дерзкого — и увидишь страдающую, сентиментальную душу. Нина уже купила и внесла в квартиру белый рояль для ресторана, но первая грязная попойка уже произошла на крышке этого дорогостоящего инструмента — образ очень российский. Все вышли из одной грязи, это только время делает одних хозяевами, а других — изгоями. Костя, внук бывшей владелицы квартиры, признает в Нине свою умершую, покончившую жизнь самоубийством сестру. Их неодолимо тянет друг к другу, кровь к крови. В этом грязном, загаженном, оскорбленном мире человека спасает только тяга к красоте как к единственному оправданию житейского кошмара. Молодость и красота тянут как магнитом пожившую, прошедшую через разврат и безнадегу Нину, покупающую квартиру рядом с хлебозаводом, где на двор выбегают мальчики-хлебопеки в кристально чистых одеждах и шапочках.

Русский человек как жил в борьбе за жизнь, так и продолжает сражаться, становясь борцом и хищником, истребителем слабых и незащищенных. Ничего не меняется с обретением нового государства. Борьба останавливается только на миг — на миг созерцания внезапной и редкой в нашем мире красоты. Измордованный временем человек имеет право на внезапную слабость, на пробуждение нежности друг к другу — утром похмелье снова возвращает к реальности, и сказка про любовь оказывается красивым враньем. Человека отличает тоска по любви, по чистоте, которой никогда никому не достигнуть. На какой-то краткий миг Костя и Нина — из разных теперь уже сословий — могут соединиться в игре, в воспоминаниях, в родстве душ, стать родственниками, наконец. Красота выманивает человека из грязи, из болота и потом снова в ту же лохань бросает.

V

Что противопоставляет Николай Коляда холодному ужасу сюрреалистических видений кризисных лет России? Уникальную витальность национального характера, непотопляемость и выживаемость, прежде всего, женской природы, пробалтывающей мир в потоке слов и тем самым переживающей его. Проговаривая свою боль, можно выжить даже в России. Своеобразным памятником горячему женскому сердцу становится дилогия 1988 года «Шерочка с машерочкой».

Первая одноименная пьеса — монолог немолодой Ады Сергеевны, раскрывающий хтоническую, непостижимую душу в ее алогизме, зловещести и удушающей нежности. Ада Сергеевна разговаривает со своей стонущей от весенних призывов кошкой, запрещая ей то, что хотела бы запретить себе. Кошку снедает зов любви, женщину снедает еще больший зуд материнской ревности. Только что сын с невесткой уехал от матери — новая женщина забрала последнюю отраду одинокой стареющей женщины. За пределами этой разлуки — только прогрессирующее безумие. Кошка — единственный конфидент Ады Сергеевны и ее зеркало. На кошку переносится судьба бедной женщины — героиня просит перестать думать о мужчинах и суметь прожить без них. Аде Сергеевне представляется возможным уничтожить, растоптать половой инстинкт, отнимающий сына у матери и заставляющий ее произносить страшные, черные слова мести: чтобы упал самолет, на котором летят родственники. Мрачно материнское ведьмовское сердце, не способное погасить темные силы, утихомирить ад в душе. В Аде Сергеевне слышится клокочущий голос Медеи. И завтра кошка будет усыплена — так хотела бы расправиться с собой Ада Сергеевна, потерявшая разум в сражении со своей голодной материнской любовью.

Во второй части, «Половики и валенки», сталкиваются на тропинке Вера Полозова и Тася Гагарина. Спор о том, что лежит в мешке одной из них — половики или валенки, перерастает в генеральное сражение, поток сквернословия, обвинения в тяжких грехах, включая «ты — кулацкий недобиток». Это не женщины, это два истребителя, готовые друг друга прикончить. Но чем глубже погружаешься в конфликт, тем яснее становится его ритуальный характер. Поссориться — как воды выпить. Самые гадкие слова выглядят сакральными, но стиль общения как таковой оказывается повседневным, дежурным. Женщины словно исполняют какой-то важный обряд, что-то серьезное и существенное для себя выясняют, совершенно не раня друг друга. Они на самом деле хотят слышать такие слова про себя, потому что на каждое оскорбление всегда есть ответ в рифму. Этот диалог — поэтический, он отрепетирован до последней точки. Нагруженный сквернословием и эвфемизмами, язык помогает сбросить ненужный негатив и проорать в небо молитву, требование справедливости, возмездия за свою нескладную жизнь. Перебранка заканчивается в одну секунду, как и началась, сразу вскипев с нуля градусов до ста. Просто устали. Пауза большая — больше не о чем говорить. И разошлись. Ссора кончается ничем. Собственно, это и нужно русскому человеку для выживания — театрализация бытия, яркое, экспрессивное разукрашивание повседневности. «Разговори меня, чтобы у меня сердце прошло», — говорит у Островского Дикой Кабанихе, и это средство до сих пор действенно для российской натуры: дайте человеку выговориться. В 2012 году Коляда пишет мужской вариант этой истории — пьесу «Симонов и Кузнецов».

Ольга Мухина. «Яблоки катятся по скатерти как яблоки»

Ольга Мухина написала не так много пьес. Но ее вклад в драматургию значителен, если не сказать больше. Она в эпоху рассвета гламура, в середине 1990-х, изобретает жанр пьесы с картинками, и публикации на хорошей бумаге пьес «Таня-Таня» и «Ю» в изящной верстке ввели в историю театра недолго просуществовавший журнал Алексея Казанцева «Драматург». Мухина имеет собственную, особую интонацию — нежно-сентиментальную, грустно-ироническую, которая постсоветской пьесой не была по какой-то причине поддержана совсем, разве только в некоторых пьесах Саши Денисовой 2010-х годов.

Но самое важное в драматурге — это отраженное время. 1990-е — годы социальных катаклизмов и вместе с тем огромных возможностей, свободы распоясавшихся чувств. Пьесы Мухиной — о вихре чувственности, о том, как он захлестывает человека и подчиняет, ломает. Человек гнется под тяжестью любви, которой здесь уже, не как у Чехова, пять пудов, а все двадцать пять. Человек 1990-х — хрупкий, наивный, ломкий, он переживает любовь как разрушительную неконтролируемую стихию. Стихия эта исходит от человека — и направляется на другого человека, город, погоду, время — и его же накрывает, возвращается словно по принципу бумеранга. Любовь человека к миру тождественна любви мира к человеку. Но мир — больше, и любовь его ошеломительна. Мухина верит в гармонию и всемирную отзывчивость: «в саду каждый день хорошая погода», «женщины всегда