Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

Интересна сценическая судьба Мухиной. В 1995 году, как только пьеса «Таня-Таня» была опубликована, ее ставит самый модный и самый востребованный театр России — недавно организованная Мастерская Петра Фоменко. Начинает делать спектакль режиссер Андрей Приходько (он же играет роль Охлобыстина), завершает — сам Петр Наумович. Причем у театра еще нет здания, и премьера проходит в актовом зале бывшей Поливановской гимназии на Пречистенке. Легендарная гимназия известна тем, что выпустила из своих стен несколько деятелей Серебряного века, и этот факт, без сомнения, повлиял на восприятие материала: герои 1995 года чувствовали духовную связь с историей Москвы, с тонкостью самоощущения богемы, да еще и в ее славную пору. Москвы метафизической, заповедной, в которой пробуждаются из забвения тени: неслучаен образ Бибирева как волшебного сада, где скамейки дали корни, не совпадающий с реальностью — реальностью 1990-х так уж точно.

Парадокс Ольги Мухиной в том, что ей было суждено стать первым репертуарным драматургом постсоветского театра. До появления «новой драмы» было еще далеко — это уже 1999, 2000, 2001 годы. А в 1990-х драматург, достигший известности, славы, зрительского восторга, был только один — Мухина, которую ставит Петр Фоменко. «Таня-Таня» прозвучала очень ярко — тогда на премьере зритель ощутил потребность в современном герое, в разговоре о современности. Новый герой давно не появлялся на сцене 1990-х и вплоть до конца десятилетия так и не приживется: жестокая, голодная, бесперспективная новая реальность отшатнула зрителей от современности. Театр уходит в апокалиптические религиозные темы, в ностальгию, в интерес к запрещенной и полузапрещенной прозе. «Таня-Таня» возвращает внимание к современности, где, правда, эта современность была зашифрована: здесь Бибирево — это Москва и 1990-х, и одновременно 1930-х благодаря звучащей музыке тех лет; и вообще вневременное тайное Бибирево — это точка спокойствия, вокруг которой бушует море невзгод, идет бесконечная война.

Идея пьесы с картинками (традиция, которую никто не продолжил) была одновременно и винтажной, и остросовременной. Мухина брала фотографии в основном из журналов 1960–1970-х годов и сопоставляла их с текстом пьесы и надписями от руки, как бы «тегами» сцен. Картинки — это приложение к ремарке, элементы саморежиссуры, так как визуальные образы организуют фантазию читающего, а надписи — как в журналах — выделяют основные мысли. И все это вместе стало признаком эпохи нарождающегося гламура с его глянцевыми модными журналами, тусовками, загадочной многозначительностью бытового поведения. Таким образом, жизнь в Бибиреве воплощалась в известной поговорке: «жизнь как на картинке». И это было в Мухиной самое удивительное: игра с временами. Картинки меняются, и вот ты видишь Москву Юрия Пименова, а вот Москву Вертинского, а вот Маяковского, а вот Москва новейшая, а вот Москва виртуальная. И действие в драме переменчиво: возникает ощущение, что у Мухиной все события происходят и параллельно, и последовательно, причем действия, как правило, описываются, а не случаются. И герои не испытывают чувств наглядно, только рассказывают о них. Поэтому в диалогах мало реакций друг на друга; возникающие словно из воздуха фразы в нем же и повисают.

Взгляд, постоянно повернутый в прошлое, парадоксальным образом обнаруживает вечное в современности. Петр Фоменко и Андрей Приходько это поняли, тонко почувствовали. Пьеса о Москве вечной, о потаенном рае на земле. И здесь, в этом рае, вновь наступило время освобождения. Радости, новой оттепели, распускания чувств. В «Тане-Тане» предлагается уйти с головой в мир эмоций. Отказаться от социального и сиюминутного. Поэтому так важна привязка к Серебряному веку: вновь возникает потребность в искусстве ради искусства. В 1990-е годы эта миссия театра была особенно важна: создавать щит против реальности. Москва — галлюцинация, Шамбала: «Москва не так далеко, как вам кажется, нужно только захотеть в ней оказаться». Мир 1990-х распаковал жизнь, разомкнул скрепки, мы оказались на всех ветрах голыми, незащищенными, но именно этот «конец истории» словно выбросил общество если не в вечность, то во вневременность. В ту Москву, которая не сейчас и не тогда, а которая всегда существует. Здесь все — прекрасные люди, которые утопают в роскоши бесконечно сложного, с нюансами и обиняками общения.

Удивительно, но это улавливает французская пресса, когда Мастерская Петра Фоменко на читке в Авиньоне предъявляет эту пьесу зрителям:

Словно в двадцатом веке ничего не произошло… будто политики не существует, будто не было сталинизма, концлагерей, развала СССР и русской мафии. В 1997 году «вечная Россия» продолжает жить, как бы пропустив через себя весь ужас прожитого нами века[35].

Город Москва стал здесь текстом, книгой, которую мы вольны открывать на любой странице. 1990-е годы подарили это ощущение — одновременной открытости, свободы и нищеты, близости войны. «Таня-Таня» дарит атмосферу времени — времени молодой культуры, экстремально молодых (40-летний Охлобыстин выглядит как замшелый малоприятный мужик). В райском Бибиреве, с одной стороны, свободный воздух любви, беспечности, необязательности, милой поверхностности, но тут же возникает чувство опаски: скоро кислород перекроют, война где-то близко. В спектакле Мастерской Петра Фоменко это выражалось через гул паровозных гудков, мельканье движущихся составов, перед которыми застывали бибиревские герои.

Более всего спектакль Фоменко и Приходько формировал приближенность современных героев к довоенной Москве (музыка 1930-х и пародирующий Вертинского Кирилл Пирогов). Пименовская Москва, где все еще возможно, где все еще дышит свежестью и респектабельностью. Последний день перед гибелью, перед концом всего — поэтому так много любви, герои словно одержимы желанием в последний раз надышаться любовью. И написана пьеса как единый вздох, без перебивок, без смены ритма, регистра. Словно в экстазе.

Еще одно свойство пьесы — картинка все время переворачивается. Мы видим мир то в одном ракурсе, то в другом: «Сегодня утром я шла по улице, обернулась и увидела, как иду по улице. Потом снова оглянулась и увидела свою повернутую голову, смотрящую кому-то вслед». То повествование, то действие — это словно брехтовская модель театра, но лишенная социального контекста. Новая пьеса затронула проблему новой коммуникации, способ общения людей друг с другом, и этот аспект у Мухиной весьма существенный: ее интонация прежде всего связана со способом разговаривать, передавать свои мысли и эмоции. Рассказ о чувствах переходит в переживание этих чувств. Чувства одновременно и презентуются, и репрезентируются. О любви больше говорят, чем ее предъявляют. В диалоге то подхватывают друг друга, то говорят в пустоту. Если в диалоге обмениваются репликами быстро, то исчезают точки, словно это поток сознания одного человека, захлебывающаяся стихия без знаков препинания. Постоянные перемены субъекта и объекта: «падающие цветы