Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

норме, которую уже давно не сыскать в реальности. «Ю» нас оставляет в легкой грусти по поводу того, что мечты не совпадают с действительностью. После «Ю» становится понятной и пьеса Мухиной середины 2010-х «Олимпия», полная спрямленных ностальгических мотивов по советскому образу счастья. Прозоровская тоска по Москве нашла тут точку опоры.

Еще один громко прозвучавший текст Ольги Мухиной «Летит» написан в 2004 году, уже в другую эпоху. Главное его достоинство — документальное слежение за «сиюминутной» молодежью, за столичным поколением посетителей ночных клубов, тогда новым феноменом. В «Летит» отразились 2000-е — в отличие от «Ю» и «Тани-Тани» в нем нет никаких ностальгических отсылок, никакой сентиментальности, никакой воспоминательности, никаких призраков советской богемной жизни. «Летит» написана о детях и даже внуках героев «Ю», которые давным-давно забыли, что у них в прошлом и кто были их родители. Если в «Ю» чашки семье якобы подарил Ленин, то в кругу «Летит» все — приезжие, для них Москва — город заработка и успеха, престижа и комфорта, а не легенда и место силы, исторической памяти. Это пьеса о людях, которые начали жить «с чистого листа». У «Летит» поэтому отчетливо белый, зимний колорит.

Мир техногенного, компьютерного, рэйвового XXI века. Действующие лица: диджей Вьюга, виджей Метель, телезвезда Снежанна, дизайнер Апельсина, официант с Дальнего Востока Белочка. Зафиксирован их специфический язык — язык электронной почты, англицизмы — и сжатый телеграфный стиль общения. Это мир кислотной молодежи, сделавшей жизнь зависимой от ритма ночных клубов, культовых дискотек и их специфических ценностей. Мир «фриков», абсолютно рухнувшей преграды между полами, мир андрогинов и наивного, инфантильного, «плюшевого» отношения к жизни. Мир оранжевого настроения, конфет, шоколада и коктейлей, люминисцентных одежд и всего ядовито-яркого и блестящего: фиолетового, розового, цвета морской волны.

Мухиной удается доказать, что безмятежная, «фруктовая» молодежь, клубная марихуанная культура — это не экстаз, а предел человеческого отчаяния. Это суицидальная атмосфера, когда между восторженностью и депрессией нет никакого внутреннего различия; когда бурный образ жизни не противоречит глубочайшему сплину; когда трагическая опустошенность скрывается за детской наружностью, в которой больше бегства от мира, чем реального незнания жизни. Это, если угодно, культура конца мира, который стал развиваться в обратную сторону — от усложнения к упрощению.

Кислотная молодежь, поросль городов-мегаполисов, беззащитных перед угрозами цивилизации, не приспособленных к трудностям стрекоз из басни. В пьесе есть метафора летящего снега, снежной страны, людей, утопающих в цивилизации как в российских снегах. Это какие-то новые, абсолютно не защищенные люди: у них отсечено прошлое, но есть одно бесконечное будущее, которое может повернуться как само пожелает и которым неизвестно как распорядиться. Герои «Летит» — словно из мультсериала.

Закадычные друзья из компании мало чем отличаются друг от друга. Мухина то иронизирует по поводу своих кумиров (в основе пьесы — вербатимные беседы с друзьями из художественной богемы), называя их в ремарках «стайкой маленьких обезьянок», то восхищается ими, надеясь войти в этот круг. Красота и исключительность телекумиров — предмет обожания, и драматург словно выражает свое желание просто быть рядом с красивыми людьми, издалека следя за ними, не приближаясь, но желая приблизиться.

Сюжет и тут расплывчат, случаен, не так важен в сравнении с прихотливым орнаментов слов, бесед, разговоров. Компания телезвезд пытается сделать из случайно встреченной официантки-провинциалки Белочки, похожей на андрогина Твигги, новую звезду, девушку с обложки, вырвать ее из будней в высший свет, дать ей возможность быть причастной к их полусвету. «Бог хотел сделать ее красивым мальчиком, но в последний момент передумал». Половая неопределенность, недовоплощенность, нежная нетронутая хрупкость — вот ценность. Красоту надо «спасать», вырывать из лап повседневности.

Принципиально другой, отличный от всей компании, засасывающей все новых членов, — антигерой лейтенант Володя. С ним связаны, пожалуй, все малочисленные неприятности в этой пьесе. Володя из другого мира, словно прямиком из СССР. Оттуда, где есть война и Чечня (Володя находит там православный крестик), где царит закон и порядок, где есть армия и милиция, нормативность и регулярность. Словно диковатый Кудимов в «Старшем сыне», Володя гнет свою линию. Неизвестно по какой причине он преследует диджея Вьюгу (героя «с детскими невинными глазами», зависящего от глазных капель), находит у него наркотики и доводит до самоубийства. Самоубийство то ли мнимое, то ли происходящее в другой реальности, то ли реальное — в любом случае оно не сильно меняет жизнь компании. Цена жизни — вопрос прямолинейности и узколобости человека, не чувствующего, как поменялось время, как хрупка человеческая природа и насколько разными могут быть жизненные позиции. Есть люди, обламывающие кайф, люди, чей совет, адресованный обществу: «Встать в строй». Но и злобы к Володе компания не испытывает. Это русский дзен.

Не так сложно увидеть в московской богеме мнимо счастливых людей, пишущих стихи с суицидальными настроениями:

Метель. Хорошо живет богема.

Маньякин. Только умирает рано.

Мухина увидела в медиапоколении 2000-х наивных кидалтов, единственное занятие которых — листать модные журналы с картинками и противостоять суровой экстремальной зиме, длящейся в России полгода. Они уверены, что все смотрят на них в телевизор и что они созданы для восхищения. Но вместо снобизма и дурной фанаберии Оля Мухина разглядела в них жертв захлестнувшей их любви, сделавшей их беспомощными, ломкими, нежизнеспособными цветами жизни, херувимами, которые боятся любви с привязанностями, но делают телепередачи об отсутствии страха любви: «В этой игре используются яркие световые эффекты и вспышки». Таковы и люди, воспетые Мухиной, — яркие вспышки, новогодние фейерверки. Они странные, но у них есть право на существование. Плоды истории, результат социальных преобразований — такова характеристика целого поколения.

Тут кафе — дом родной, место для жизни, атрибут ее стиля, где легок путь из официантов в VIP-клиенты. Вымышленный канал Би-си-эйч, на котором работают герои, — канал новых постсоветских ценностей, где — опять же для этого яркого, пестрого поколения, болезненно ощущающего фатальность своего существования, поколения, пьющего антидепрессанты, — утверждается абсолютная ценность комфорта, гедонизма, милейшей беспечности бытия. После долгих лет отсутствия комфортабельности существования такая огульная проповедь эпикурейства не выглядела в начале 2000-х ни дико, ни аморально, ни даже пародийно: «Комфорт — фетиш двадцать первого века. И влюбляться надо по уровню комфортности. Вместе должно быть комфортно». Но здесь же становятся очевидными и последствия такого торжества индивидуализма, искусственности существования: «Никто никого не понимает, все понимают только свои желания». В этом смысле Мухина в «Летит» как воспела свои «нулевые», так и показала его тупики: после смерти Вьюги его друзья «не замечают потери бойца», продолжается все тот же диалог, все те же шуточки про пармезан