Флорентийская блудница - Лана Ланитова

– Тогда продолжим наши наблюдения.

Владимир кивнул.

* * *

– Зачем ты упомянул имя Нечистого? – устало произнес Джулиано, глядя на своего соседа. – Ты даже не понимаешь, что сейчас не я проявляю свою зависть к этому гению, а именно ты. А ты ведь так радеешь за божественную чистоту помыслов.

– Да, радею! И пишу я только «Страсти Христовы» и Мадонну.

– Я знаю… За пять последних лет ты не написал ни одной светской картины. Ни одного человеческого лица. И даже ни одного натюрморта. Ты пишешь только библейские сюжеты.

– Да! И я горд этим!

– Нет, ты не горд. Ты просто живешь в вечном страхе. Он овладел твоей душой. И страх этот сродни самому Дьяволу. Что общего имеет этот страх с Божественной любовью? О, Марио, ты церкви и осуждения толпы боишься больше, чем любишь Бога. Твой страх сильнее любви.

– Зато ты у нас ничего не боишься! Ни Бога, ни Дьявола… Вся твоя вилла украшена фигурами римских богов. Их у тебя больше, чем распятий!

– И что с того! По крайней мере, я честен перед собой. И я не обвиняю Лоренцо в связи с Нечистым.

– Ах, какой ты благородный!

– Я честно признаю его гением. Главным гением современности. Он – величайший скульптор. Когда ему было лишь двадцать три года, он создал скульптуру «Аполлон и Дафна». И это истинный шедевр, повторить который не в состоянии ни один мастер.

– Да, а кардинал Шипионе Боргезе, верно, неплохо ему за неё заплатил.

– Он заслуживает намного больше. Повторюсь – он гений, – устало произнес Джулиано. – Его мрамор настолько живой, что в нем утопают пальцы. Мрамор плавится в его руках, словно мягкий воск.

– Ты полагаешь, что в своем отречении от гордыни, ты навсегда отрекся и от греха тщеславия? – ехидно парировал Марио. – Нет, мой друг, чем выше мастерство гения, тем больше бесов тщеславия и гордыни искушают одаренного богами смертного.

– О, как не знать мне об искушениях?

– Каждый из вас, прикрываясь личиной бесстрастности, равнодушия, а иногда и показной добродетели по отношению к сопернику, в глубине души желает его все-таки превзойти в мастерстве и таланте. А в этом как раз и состоит одна из бесовских уловок. Козни Диавола. Его главное искушение. Это Нечистый играет с вашими душами. И искушает талантливых людей он намного сильнее, чем обычных смертных. А каков итог?

– Каков?

– Вы все стремитесь к славе. Меж тем, как сам великий Данте напоминал нам о том, как быстротечен её век.

– Ах, ты снова об этом.

– Я вновь и вновь прочту тебе отрывок из «Божественной комедии». Тот отрывок, который касается нас, художников:

                О, тщетных сил людских обман великий, Сколь малый срок вершина зелена, Когда на смену век идет не дикий!

                Кисть Чимабуэ  славилась одна, А ныне Джотто чествуют без лести, И живопись того затемнена.

                За Гвидо новый Гвидо высшей честиДостигнул в слове; может быть, рожденИ тот, кто из гнезда спугнет их вместе.

                Мирской молвы многоголосый звон – Как вихрь, то слева мчащийся, то справа;Меняя путь, меняет имя он[11]

Какое-то время оба сидели молча.

– Ты понимаешь ли, о чем поведал Данте?

– Понимаю, – вздохнул Джулиано.

– Он говорит о том, насколько иллюзорна и быстротечна слава истинного художника. И на смену одному таланту всегда приходит другой. Сколько бы людская молва и высшая власть не славила одного, ему всегда найдется достойная замена. Такова жизнь…

– Я не питаю иллюзий на этот счет. Я полностью согласен с Данте.

– И снова ты лукавишь, легковерный, – вздохнул Марио. – Я знаю, отчего ты решил испортить этот кусок мрамора.

– Что уж сразу и испортить? – усмехнулся Джулиано. – Мой резец даже не коснулся его молочной белизны. Вся «самость» этого драгоценного куска породы мной пока не потревожена. Да, право дело, мои руки до сей поры не испортили ни одного прекрасного камня.

– Я знаю и об этом. И в доказательство тому все твои шедевры. Твои статуи выглядят живыми. Всё потому, что сам Господь водит твой рукой в то время, как ты их творишь.

– Почему тогда ты предрекаешь иную судьбу этому прекрасному мрамору?

– Да потому, что ты сам определил ему нелёгкую судьбу. Ты хочешь изваять из него обычного человека. Хуже того, это будет женщина. Какое святотатство! Я бы смолчал, если бы тебе заказали изобразить кардинала или папу, или какого-нибудь сенатора. А то ведь просто женщину. Прообразом ее хоть знатная особа будет?

– Да, нет же. Я хочу изваять простолюдинку. Обычную девушку. Я хочу лишь показать этой скульптурой красоту женщины.

– Ты точно рехнулся, – Марио втянул голову в круглые плечи. – Я знаю, ты вновь идешь по стопам Бернини. Говорят, что тот тоже дерзновенно сотворил бюст собственной любовницы.

– Да? Я ничего не слышал об этом.

– Ты не умеешь врать!

– Да, полно, я вовсе не лгу тебе. Нет, я, конечно, что-то там слышал. Но толком мне ничего не известно, – краснея, пробормотал Джулиано.

– У нашего гения была любовница. И она была замужней дамой.

– Вот даже как?

– Представь себе! И гении подвержены пороку любодейства.

– Ну, уж?

– Её звали Констанция Буонарелли И сей шельмец изваял её бюст. Причем изобразил эту женщину довольно фривольно – с широко открытыми глазами, чувственными губами и обнаженной под воротом грудью.

– Господи, в тебе, Марио, умер великий блюститель нравственности. А как же мы изображаем обнаженных богов и богинь?

– На то они и боги. Им некого стыдиться.

– Ну, ладно. А что же случилось с этой Констанцией? Наверное, ее супруг отомстил Лоренцо?

– Если бы супруг… О судьбе несчастного супруга мне ничего не известно. Господь покарал Бернини иначе. Констанция изменила мастеру. Да, еще с кем…

– Так с кем же?

– Она влюбилась в его младшего брата. А Лоренцо однажды застал любовников врасплох. Брата он жестоко избил, а Констанцию за измену отправил в тюрьму. И именно с этих-то пор, как говорят люди, у него и начались неприятности.

– Да уж, скверная история.

Оба посидели в тишине. Первым со стула соскочил Марио. Быстрыми шагами он направился в сторону мраморной глыбы. За ним поспешил Джулиано.

– Отличная глыба! – Марио обошел монолит. – Ты прав. Он весь светится. Изнутри.

– Я и хочу изваять из него девушку. С красивой белой кожей и золотистыми волосами. Русыми, с золотым отливом. Я хочу сделать ее обнаженной. Так, словно это сама Афродита выходит на берег моря. И девушка эта не должна быть субтильной, как, скажем, образы Боттичелли.