Флорентийская блудница - Лана Ланитова

дни, когда сам Грачев уезжал из имения по каким-нибудь делам, тогда я, предоставленный сам себе, крадучись, словно хитрый лис, тайно подглядывал за Машей. Пару раз мне удалось вновь увидеть ее на купальне. Я наблюдал за ее окнами из сада. А однажды мне повезло даже так, что я увидел ее обнаженную в бане. Она ходила туда мыться со своей извечной Розалией. И я, подобно мальчишке, нашел березовую чурку и, взгромоздившись на нее, смотрел в парную сквозь прокопченное окно. И хоть широкий зад Розалии мелькал намного чаще, нежели нежные телеса моей девочки, но мне все равно удалось увидеть то, как она сидела на широкой лавке и натирала мочалой свои прекрасные ножки.

Через две недели я уехал домой. У меня были срочные дела в Управлении образования и в самом училище. Я с сожалением покинул имение Грачевых. Иван Ильич и его племянница долго провожали меня, а потом еще долго махали мне руками. А я всю дорогу не мог сдержать в себе каких-то благословенных слез. Они капали и капали из глаз, прямо мне на грудь. Я уже скучал по Машеньке. Вдали от дома Грачевых эта девочка казалась мне настоящим солнышком. И как только оно скрылось от меня, моя жизнь утратила для меня всякие смыслы.

И даже на службе я ходил, словно зачарованный. Я всюду натыкался на стулья и часто отвечал невпопад своим коллегам. Я из рук вон плохо вел себя на совещании в Управлении по губернскому образованию. Я не отвечал на письма и не желал делать визитов к своим прежним знакомым.

Незаметно подошла середина августа – начало занятий в училище. Дети возвращались с летних вакаций. Вернулся на работу и сам Грачев. Когда я вновь увидел его, то сильно разволновался. Теперь меня волновало все то, что хоть каким-то образом было связано с Машей. Родной дядя, ее кровь. Стоя рядом с ним, я пытался втянуть ноздрями тот запах, каким пахло у них в имении. Этот аромат, особый аромат их поместья, теперь ассоциировался у меня лишь с ней.

Я заболел, господа. Заболел глубоко и серьезно. У моей болезни было своё имя. Её звали – Машенька Грачева.

Иван Ильич, смеясь, передал мне огромный привет и сказал, что Маша скоро тоже поедет на учебу. Я даже не знал, что ему ответить. А он вдруг встрепенулся и достал мне из шкафа маленький сверток.

– Вот, я совсем забыл. Машенька просила передать вам подарок.

– Что это?

– Там книга одного немецкого биолога. В ней рассказывается о жизни ежей и ужей, – рассмеялся он. – Мари прочла ее трижды, от корки до корки, и велела передать вам на память.

Я поблагодарил Грачева и, не разворачивая свертка, унес его себе домой. Я долго не решался разорвать плотную бумагу. Я ходил возле подарка кругами и смотрел на него, словно на сияющий карбункул. Я испытывал ни с чем несравнимое волнение, что еще минута, и я прикоснусь к той вещи, которую держали ее нежные ручки. Когда я, наконец, раскрыл сверток, помимо книги у меня в руках оказался батистовый носовой платочек, отороченный кружевами. На нем отсутствовали какие-либо монограммы или буквы. Платок был чист. Но зачем эта маленькая кокетка положила мне его вместе с книгой? Я стремительно поднес платок к лицу. Он пах Машенькой. Я не могу передать то, каков был этот запах. Наверное, так пахнут в раю птицы и пушистые первоцветы. И к этому божественному аромату была добавлена лишь нотка ванильного печенья. Я пролистал книжку, представляя, как ее лицо склонялось над каждой страничкой. Мне казалось, что все страницы пропитаны ее дыханием. Дыханием моей чистой девочки.

Я завернул свое богатство в плотную ткань, словно главное сокровище в жизни, и спрятал его в комод под ключ. Но каждый вечер, в полном одиночестве, я доставал Машенькин подарок и подолгу лежал на нём лицом, пропитывая страницы книги собственными слезами.

Наверное, господа, все то, что я сейчас рассказываю, может показаться вам сумасшествием. Да, скорее всего, так оно всё и было. Любовь – это очень жестокая болезнь. Да, господа, я медленно сходил с ума. И состояние мое было критическим.

Однажды, а дело уже было глубокой осенью, я встал среди ночи и сказал сам себе:

«Это всё слишком мучительно. Зачем тебе это терпеть? Объяснись, наконец, с ее дядей. Может, он тебя поймет. Ведь всё одно, ему придется когда-нибудь выдавать свою племянницу замуж. Он часто говорит о том, что она еще сущая девочка. Но я ни раз видел ее голой. Она уже вполне себе зрелая девица. Решено. Завтра вызову его к себе в кабинет и поговорю с ним начистоту…»

По-правде говоря, я настолько был измучен своей безумной страстью, что мне уже было всё равно, лишь бы поскорее получить хоть какой-то ответ.

Наутро следующего дня у меня было короткое совещание преподавателей. А после него я попросил Ивана Ильича задержаться в моем кабинете. Я решил не ходить вокруг да около, а начал разговор с главного.

– Иван Ильич, Ваня, – волнуясь, начал я, стоя к нему спиной. Я не хотел смотреть ему в глаза. Я смотрел на засыпанный желтыми листьями двор. – Ваня, со мной случилась скверная история.

– Что с вами, Родион Николаевич? – участливо спросил Грачев.

– Беда со мной, Ваня.

– Какая беда? – не на шутку переполошился мой визави.

– Я, Ваня, влюбился.

В ответ он откинулся на стуле и рассмеялся.

– Так, разве ж это плохо?

– Это, Ваня, ужасно…

– Кто же она?

– Она – твоя племянница Мария.

В это же миг Грачев перестал смеяться и сел ровнее. Мне показалось, что он сильно изменился в лице и покраснел.

– Можешь считать меня старым идиотом. Но я ничего не могу с собою поделать. Я люблю Машеньку безумно. Скажи, я, верно, обидел тебя своим дерзким признанием? Ведь я намного старше её. Я старше её почти вдвое.

– Да, нет… Какие могут быть обиды? Это просто для меня как-то неожиданно. Поэтому я и растерялся. Я даже не знаю, что и сказать.

– Как ты думаешь, согласится ли она выйти за меня замуж?

– Бог ее знает, Родион Николаевич, – пожал плечами Грачев. – Я и сам порой не знаю, какой очередной финт способна выкинуть моя родственница. Была бы она еще моя дочь. По-правде говоря, она дочь моего двоюродного брата. Не родного. У нас с ней нет такого уж близкого родства. Хотя, воспитывал я ее, как родную.

– Вот как? – удивился я. – А как же фамилия?

– Родители ее были