Флорентийская блудница - Лана Ланитова

знает. Ела Машенька много и с большим аппетитом. Она была еще в том возрасте, когда девице можно не переживать о фигуре. Я невольно любовался каждым ее жестом, пристально рассматривая ее руки, плечи, шею и лицо. Я с ужасом понимал, что влюбился в эту юную красавицу. Теперь кроме неё, я не мог ни о ком более думать.

В этот вечер Маша, по настоянию Ивана Ильича, села за фортепьяно и немного поиграла для нас. Это был какой-то польский вальс. Играла она плохо, за что ее пожурил Грачев:

– Мари, ты совсем разучилась музицировать. За весь месяц ты ни разу не садилась за инструмент. Я приглашу на днях учителя музыки.

– Не надо, дядя, – глаза девочки светились лукавым светом. – Я без учителя стану заниматься.

– Не верю ни одному твоему слову, – отвечал дядя. – Ты и в прошлый раз уговорила меня, не приглашать учителя музыки. А что в итоге? Ты ни разу не села за фортепьяно.

– Нет, не приглашай к нам противного Карла Оттовича, – канючила Маша. – Я не хочу с ним заниматься.

– Правильно, не хочешь. Потому что он строг. А ты не привыкла трудиться.

– Привыкла. Я буду только с тобой заниматься, – буркнула она и рассмеялась.

– Со мной не получится.

– Ну, почему?

– Ты же знаешь, что мне некогда.

– Тебе всегда некогда, – обиженно парировала она.

В тот вечер мы с Иваном еще прогулялись по его имению, и вышли к реке. Я совсем не помню названия этой речки, но здесь были хорошие берега, удобные для отдыха, и чистое песчаное дно. Иван показал мне и их купальню и пригласил меня поплавать с ним завтра, сразу после обеда.

Как и всегда, мы вели с ним долгие беседы обо всем на свете. Я старался отвечать собеседнику на его вопросы и делал вид, что все обсуждаемые темы мне очень интересны, но вся эта комедия стоила мне огромного труда, ибо мысли мои были слишком далеки от всех этих тем. Пару раз я даже не к месту кивнул и ответил что-то невпопад. Грачев рассмеялся и предложил пойти спать. На этом мы и расстались.

Надо ли говорить о том, что заснул я далеко за полночь, охваченный греховными мыслями об образе юной нимфы.

Наутро следующего дня, сразу после завтрака, на котором отсутствовала милая племянница Грачева, я решил сначала прогуляться по усадьбе, а после сесть за свои научные труды. Кстати, на завтрак подавали отличное свежее масло, горячий хлеб, овсяную кашу и кофе с молоком. Надобно сказать, что повар у Грачевых был отменный.

Как я уже сказал, Машенька на завтраке отсутствовала. А Иван Ильич объяснил это тем, что его несносная племянница любит до утра читать романы, а после спит до обеда. Но это так, к слову. После завтрака Иван уехал по каким-то хозяйственным делам, а я обошел утренний сад и полюбовался яркими цветами, покрытыми обильной росой. День обещался быть жарким, и я решил, что пока не наступил сильный зной, пойти к себе в комнату и хоть немного поработать. Когда я шел по коридору, то проходя мимо комнаты Машеньки, я увидел, что ее дверь была закрыта неплотно. Затаив дыхание, я огляделся по сторонам. Не дай бог, чтобы меня заметила ее воспитательница. Но, к моей удаче, вокруг не было ни души, и я совсем чуть-чуть приоткрыл дверь. И что же я увидел? Машенька сидела на стуле, чуть растрепанная ото сна, и задумчиво расчесывала распущенные волосы. На ней был надет шелковый милый халатик, а под ним была видна очень тонкая батистовая сорочка. Но, главным было не это. Девочка села так, что ворот халата сполз с ее плеча, обнажив полностью одну из маленьких грудей. О, мне хватило лишь нескольких мгновений, чтобы рассмотреть совершенную по форме грудь этой юной прелестницы. Она напоминала мне половинку маленького садового яблока. Машенькина кожа сияла ослепительной белизной. На ней не было ни единого пятнышка или прыщика. Всюду идеальный и ровный тон, почти божественный тон юной нимфы. Её кожа походила на кожу античных красавиц с полотен Энгра. А сосок торчал, словно нераскрытый бутон розовой фиалки.

У этой юной прелестницы была поистине божественная грудь – маленькая и нежная. Я. признаться, господа, не являюсь аматером большой женской груди. Возможно, я слишком искушен, но большие груди для меня – это признак женской беспородности, почти плебейства…»

– Ну, Родион Николаевич, тут, как говорится, на вкус и цвет – товарища не сыщешь, – весело отозвался Махнев.

– Да, да, Владимир Иванович, вы несомненно правы, – смущенно пробормотал Травин. Эта моя вечная страсть к ученицам и нимфеткам никогда не доводила меня до добра.

– А мне нравится, когда у бабы хорошая грудь, – встрял Булкин. – Я человек простой. И мне чем больше тут, тем лучше. Чтобы, как говорится, было за что подержаться.

– Я помню, как со мной на курсе учился некто Платонов, славный был малый, так вот он утверждал, что у простого люда, в силу сложности существования, всегда присутствует тяга к полноте и пышным женщинам, чего не скажешь об зажравшихся аристократах, – рассмеялся Махнев.

– Это как же понимать? – хмыкнул Булкин.

– Ну, этот мой студенческий приятель утверждал, что чем больше в человеке породы и знатного происхождения, тем более он сыт и ему нравятся исключительно субтильные барышни. Худенькие аристократки. Те же, кто проще по происхождению, чаще предпочитают дам со сдобными формами – широкими бедрами и большими бюстами.

– Да, ну, – обиженно засопел Булкин.

– Да, не сердись ты, Макарушка, это же всё не более чем глупая теория.

– И все же ваш Платонов в чём-то прав, – пробормотал Травин.

– Продолжайте же, Родион Николаевич.

«… Мне хватило и пары минут, чтобы рассмотреть прелестную девичью шейку и одну из оголившихся грудей. Затем я тихо претворил дверь и ушел к себе в комнату. Там, вместо стола с тетрадями, я ухнулся в прохладную перину и провалялся на ней почти до самого полудня. Эта кареглазая нимфетка навсегда поселилась в моей голове, заодно пленив и мою душу. Я не замечал, как тянулось время. Я только думал и думал о близости с юной Мари. Именно тогда впервые в мою голову пришла вполне себе ясная и твердая мысль о том, что только эта девушка и должна стать моей будущей женой. Но как мне было возможно всё это осуществить? Если я сделаю предложение руки и сердца, то не факт, что её дядя согласится на этот брак. Он считает Мари слишком юной, еще девочкой. Он упоминал и