Флорентийская блудница - Лана Ланитова

Итак, вернемся к Елене. Как не вспомнить гениального ловеласа и по совместительству великого поэта всея Руси: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей…»

И эта древняя как мир наука внезапно сработала на несчастной Захаревской. Моя непринужденная, легкая и слишком необязательная манера общения, вместо охлаждения, вызвала в ней глубокую любовь ко мне и совсем нешуточную страсть. Представьте себе, господа, эта самая Елена опустилась до того, что начала писать мне письма. Она посылала мне их с горничной. Сначала это были легкие записки, в которых она укоряла меня в необязательности. Иногда шутила и пыталась казаться ненавязчивой. Но потом письма стали длиннее. И в них, к моему ужасу, она пыталась излить мне свою душу. Пошли и явные намеки на то, что она жестоко влюблена в меня. Да, господа, новоявленная Татьяна Ларина писала Онегину письмо. Только в нашем случае это было не единственное письмо. Писем было слишком много. Она просто-таки закидала меня своими длинными и душещипательными эпистолами. Дошло до того, что я перестал их читать и, сразу же после получения, комкал и отправлял в корзину. Забыл сказать, что к этому времени я и вовсе перестал бывать у Захаревских. Теперь я попросту презирал Елену не только за ее возраст, но и за неподобающую девице слабость. За её неприличное, как мне казалось, поведение. За её такое некрасивое и окончательное падение в моих глазах.

Её отцу, видимо, стало вполне очевидным душевное состояние дочери, и он решил нанести мне свой визит. Надобно сказать, что он пару раз пытался найти меня дома, но не застал – я был в деловых поездках. Тогда он разыскал меня прямо на службе. Мой помощник доложил однажды о его визите. Когда Антон Петрович зашел ко мне в кабинет и увидел меня в мундире при эполетах и в строгой обстановке кадетского училища, он сильно оробел. Руки у старика затряслись. И он, присев на диван, отчего-то разрыдался. Я принес ему стакан воды и с участливым видом спросил о предмете его печали. Захаревский не стал запираться и выложил мне всё начистоту:

– Моя дочь слишком страдает, – признался он.

– Помилуйте, а что с ней произошло?

– Ах, Родион Николаевич, вы будто и не знаете.

– Ровным счетом не понимаю, о чём это вы.

Он трубно высморкался в свой платок и, отпив из стакана воды, продолжил.

– Вы часто бывали у нас. Мы считали вас за жениха нашей Леночки. Мы отказали от дома многим её кавалерам. И что теперь?

– А что теперь? – механически повторил я.

– Леночка теперь опозорена.

– Вот как? Но простите… – я поднялся во весь рост и, заложив руку за борт мундира, менторским тоном продолжил: – Простите, очевидно, мне не стоило и вовсе бывать у вас дома. Дело в том, что ваше доброе расположение и гостеприимство я принял за чистую монету. И старался платить вам тем же.

– Родион Николаевич, побойтесь бога, наше с супругой расположение к вам и было всегда самым искренним. Но и вы нас поймите, мы имеем дочь на выданье. И всякий визит молодого человека и его ухаживания мы воспринимаем лишь как знак будущей надежды на замужество.

– Мне очень жаль, что мои чисто дружеские визиты в вашу семью вы восприняли как нечто большее, чем просто уважение.

– А как я должен был расценить ваши визиты, если Леночка… – но он поперхнулся и не договорил.

– Я несколько озадачен вашим предположением, Антон Петрович, – медленно и с достоинством произнес я. – Если бы я предполагал, что вы считаете меня женихом, я бы тотчас прекратил свои визиты.

– Помилуйте, а кем я должен был вас представлять?

– Просто другом семьи.

– Вот как?!

– Да…

– А как же Елена Антоновна? Зачем вы дали ей надежду и тем самым скомпрометировали её в свете?

– Бог с вами, Антон Петрович, у меня и мыслей не было о компрометации вашей дочери. По-правде, говоря, – я сделал вид, что смутился. – Я не считал вашу дочь девицей на выданье.

– Как так не считали? – Захаревский покраснел, словно рак.

Мне казалось, что старика сейчас хватит удар. Он выпучил глазки и смотрел на меня с нескрываемой ненавистью. Но я, чувствуя весь стыд собственных поступков, тем не менее, продолжил в весьма холодной и убедительной манере. Я отсчитывал старика так, словно передо мною стоял провинившийся кадет, а не почтенный и пожилой доктор.

– Я не считал Елену Антоновну девицей на выданье по причине ее немолодого возраста. По моим прикидкам, – невозмутимо продолжал я, – невеста должна быть намного моложе двадцати лет. При всём уважении к вашему почтенному семейству, я не смог бы считать Елену Антоновну своей потенциальной супругой. Я полагаю жениться на юной и непорочной особе.

– Да, как вы смеете?! – захрипел он. – Моя Леночка записная красавица и считается первой девушкой на многих балах. И она до сих пор непорочна!

– Что правда, то правда, Елена Антоновна необыкновенно хороша собой. Но, увы, ее время давно упущено. Разумеется, она еще может составить счастье какого-нибудь вдовца или человека без претензий, который бы в силу имущественных причин согласился на подобный брак. Но для меня, человека с положением и состоянием, ее кандидатура не может быть даже рассмотрена. Она, увы, является в моем понимании «старой девой», – безжалостно продолжал я.

– Позвольте, но зачем же вы дарили ей букеты цветов и шоколад? Зачем водили ее в театр? Разве это не говорило о ваших намерениях?

– Ах, милый мой, Антон Петрович, мы с вами дожили до таких циничных времен, когда обычные добрые поступки расцениваются людьми и обществом, как некие обязывающие к чему-то знаки или двусмысленные жесты. А я лишь проявлял к вашей дочери своё дружеское расположение. И не более.

– Дружеское расположение? – прошептал он побелевшими губами.

– Конечно, – важно произнес я. – Разве я хоть раз упомянул о помолвке или о том, что намерен на ней жениться? Полагаю, что ваш ответ будет отрицательным. Я не давал Елене Антоновне ровно никаких намеков. Я и не посмел бы так глупо и бессердечно обнадежить такую почтенную даму.

Захаревский встал со стула и, пошатываясь, вышел вон. Перед уходом он обернулся и, покачав головой, произнес:

– Будь я моложе, я вызвал бы вас на дуэль и с наслаждением выпустил бы пулю в ваш высокий медный лоб. А так я лишь смею надеяться, что само провидение когда-нибудь накажет вас сполна.

Засим он удалился. Если вы полагаете, господа,