Флорентийская блудница - Лана Ланитова

возле высокого окна. Это был второй этаж какого-то здания. А за окном падал снег. Это была зима. Внизу, прямо под окнами, простирался заснеженный парк с ровными аллеями заиндевелых от мороза деревьев. Меж ними тянулись расчищенные от снега дорожки. По двору пробежал мальчик, одетый в форму кадета.

Я отошел от окна и оглянулся. Я, господа, находился в довольно обширном и строгом кабинете. В углу кабинета располагался отличный письменный стол с ровными пачками каких-то бумаг, тетрадок и журналов. На столе стоял малахитовый прибор для письма с чернильницей и пресс-папье. Возле стен поместился ряд казенных стульев и несколько стеллажей с книгами. На светлых стенах висели портреты учёных и писателей.

– Вот как? Это куда тебя занесло, чернильная твоя душа?

– Я опущу излишние детали и рассказ о том, как я окончательно понял, куда меня занесло. Скажу сразу – это был кабинет директора кадетского училища. И этим директором в нём оказался ваш покорный слуга.

– Эвона, как подфартило, – присвистнул Макар.

– Да, в этом сне моя карьера взлетела на самый верх моих скромных возможностей. В прошлом воплощении я не смог бы и мечтать о подобном месте. А здесь я был директор. Правда, как я понял позднее, назначили меня на эту должность совсем недавно. Лет в этом сне мне оказалось около тридцати. У меня было довольно приличное жалование и отличная квартира. На службе меня уважали и даже побаивались. Кадетское училище это находилось в небольшом городишке. Если вы спросите, в каком, то я вряд ли смогу вам ответить на этот вопрос. Пока я находился в этом сне, я четко помнил его название, но как только я проснулся, оно тут же стёрлось из моей головы. Да, и зачем мне помнить это название, ежели оно не играет ровно никакой существенной роли во всём смысле предстоящего спектакля.

Странность данного спектакля как раз и заключается в том, что оказавшись в новом сне, ты напрочь забываешь о своем прежнем местонахождении. Из памяти вылетают все детали твоей недавней жизни в царстве Виктора, а равно и воспоминания о той реальной яви, в которой ты жил еще до момента развоплощения. В этом, верно, и заключается странность и коварство наших смотрителей. И ты совершенно искренне считаешь, что этот, новый сон, и есть та самая, настоящая и единственная жизнь, которую ты проживаешь. Ты даже имеешь некие представления о прошлом: обрывки воспоминаний из детства, отрочества и юности. А в голове присутствует цепочка, происшедших с тобою событий. И вот скажите мне, господа, разве всё это не является всем нам известной, вечной как мир, моделью наших множественных жизней? В каждом новом воплощении нам напрочь стирают всю память о прежнем опыте, оставляя лишь слабый оттиск эмоционального опыта на наших душах.

– То есть, вы полагаете, что эти учебные сны являются точной моделью наших воплощений? – в глазах Владимира загорелся огонек.

– Именно! Именно это я и пытаюсь до вас донести. Эти короткие сны так похожи на наши множественные жизни.

– Тогда… Мы можем предположить, что и все те жизни, из которых мы недавно вернулись, являются ровно такими же снами?

– Вполне вероятно, – кивнул Травин. – С той лишь разницей, что там мы спим еще крепче.

– Да, те сны крепче и длиннее. И всего лишь.

– Ох, и мудрёные речи вы тут ведёте, други мои. Но даже я начал вас понимать, – встрял Булкин.

– Ладно, я на время оставлю наши философствования. Я просто хотел сказать о том, что каждый сон вполне реален, пока он длиться. И то же самое мы можем предположить и о самой жизни. Она реальна, пока длится.

«… Так вот, повторюсь, в этом сне я работал директором. Кадетское училище, под моим преданным и неусыпным руководством, весьма процветало, о чем свидетельствовали несколько грамот и похвальных листов, висевших на стене моего кабинета, в золоченых рамках. Исправно шел учебный процесс. Преподавательский состав тоже оказался весьма серьезным и внушительным. Лекции и практические занятия велись согласно учебному плану. Я и сам преподавал в старших классах литературу и русскую словесность. Словом, в этом СНЕ я был весьма успешным государственным чиновником. Да, как я упомянул ранее, я был владельцем дорогих меблированных комнат на Петровском проспекте. Так называлась одна из главных улочек в том, городе, где я проживал.

И как это часто бывает во сне, всю ту данность, которую являл собой новый сон, я воспринимал ровно так, будто иной у меня и быть никогда не могло. Верите, у меня в этой жизни был целый альбом с воспоминаниями о юности. Там были портреты моих родителей, нарисованные от руки знакомым художником. Я знал его еще с юности. В альбоме этом были начертаны чудные четверостишья моих однокашников по университету. Тут же хранились славные виньетки с образами некогда знакомых дам, несколько ленточек от чьих-то золотистых кос и, как водится, амурные воспоминания, связанные с ними. В этом альбоме прятался даже темный локон от одной, влюбленной в меня барышни, в которую и я был некогда безумно влюблен. Я даже знал причину нашего расставания – то была воля её строгих родителей. Её отдали замуж по предварительному сговору, за нелюбимого и слишком старого мужлана. Так ли это было на самом деле, мне не ведомо. Но, глядя на этот локон среди страниц старого альбома, я с грустью вспоминал ее, затуманенный временем образ. Кажется, мою несостоявшуюся любовь звали Варенькой или Оленькой – я точно и не помню. То есть, господа, к моменту моего появления в этой новой и короткой жизни, у меня был целый багаж воспоминаний и небольшой амурный опыт.

Надо бы отметить, что в этой жизни я не был столь испорчен, как в предыдущей. И опыт мой был гораздо целомудренней. И все же, помимо юношеской любви, у меня, как оказалось, было пару столичных романов, когда я будучи еще студентом, умудрился увлечься двумя замужними дамами и стать их тайным любовником. Несколько раз я посещал дома терпимости. И имел продолжительную связь с одной из высокооплачиваемых кокоток. К счастью, сия авантюра закончилась для меня без видимых последствий, тех последствий, о чем с безысходностью сожалеют множественные пациенты венерических клиник.

Итак, я имел довольно неплохую квартиру, занимавшую почти весь первый этаж старого купеческого дома. В моей квартире оказался приличный дымоход, ладные печи и пара каминов. Зимой у меня было всегда сухо и тепло. И обеды подавались весьма себе недурственные. Поваром у меня служил старый француз. Помимо повара был дворник, он же выполнял