Флорентийская блудница - Лана Ланитова

– Ого, Танюха, – кинулся я к ней. – А ты чего так поздно-то возле реки гуляешь?

– Ночь красивая, луна ясная, вот я и вышла погулять, – тихо отвечает Татьяна.

А я взял, да обнял её за плечи. А плечи у нее все мокрые, да холод будто изнутри идет.

– Ты купалась что ли? Чего такая мокрая? – спросил я.

– Купалась, – кивает она, а сама в глаза-то мне не смотрит.

– Танюша, уж ты не сердишься на меня?

– Нет, – отвечает и снова улыбается кротко.

Я присел к ней на бревно. С реки сыростью потянуло, и туман от воды пошел.

– Девки говорили, что женился ты, – едва слышно произнесла она.

– Было дело, женился, – отвечаю, а сам аж покраснел.

Она замолчала.

– Танечка, а я ведь не живу уже с женой.

– Отчего?

– Не сошлись вот характерами, – начал, было, я.

Да вдруг мне стало противно врать, и я выпалил как на духу:

– Вру я тебе, Танюша, всё вру. Гулящая оказалась моя Василиса. Потому и не живем мы вместе.

– Вот как… – она помолчала. – Стало быть, не любила она тебя.

– Видно, что так.

– А я бы тебя любила до конца жизни.

– Да, наверное.

После этих ее слов стало мне, братцы, так совестно, что я аж заплакал. И то ли спьяну, то ли еще по какой дурной напасти, но взбрело мне в голову, что надо жениться мне на этой Татьяне. Я ей и говорю:

– Танечка, прости меня за всё. Дураком я, мол, был. Пойдем ко мне. Я живу сейчас один в половине дядюшкиного дома. Пойдем, а.

И что бы вы думали? Она вдруг согласилась. Даже возражать не стала. Поднялась с бревна и пошла за мной. А я ее за руку взял и потащил от реки к дороге. Всё бы ничего, да только ручка у нее уж больно холодная была, и след мокрый за ней тянулся.

– Вот же, – тараторил я. – Ты бы отжала рубаху. А то замерзнешь.

– Ничего, – отвечала она, – в твоем доме я согреюсь.

– И то верно, как придем, я разыщу тебе сухую одежу. У меня там кое-какие тряпки от Василисы, кажись, остались. Новое всё. Ты не брезгуй.

Она всё кивала и даже не перечила в ответ. Вышли мы на дорогу и двинулись по направлению к моему дому. Миновали кабак, в котором я частенько кутил. Странным показалось то, что ни одно окно в нём не горело. Да и по дороге снова ни души мы не встретили. Одна лишь луна светила, словно безумная. Она и освещала мощеную мостовую, по которой мы шли.

И с каждым шагом мне все тревожнее делалось. Держу я ее за руку, а сам думаю: «Кого ж ты, Макар, в дом к себе зовёшь? Она ведь утопла. Ты же сам видел ее труп хладный возле реки. Сам видел, как багор его к берегу подтащил. А тут она с тобой за руку вдруг идет. Что же это?

Я оглянулся. Гляжу – вода от Танькиного подола течет мелкими струями. Камни на мостовой так и блестят, словно после дождя. А мне с каждым шагом всё смурее на душе становится. Страх какой-то липкий в сердце лезет. Захотелось мне прямо ее обо всем спросить, да она мою руку еще пуще ухватила своими холодными пальцами – ажно почудилось, что вместе с пальцами когти в кожу вросли.

– Ну, ты даешь, Булкин! К чему ты домой-то её поволок?

– А шут его знает. То ли тот сон стал все более на сон походить, а не на явь, то ли я во хмелю был сильно – поди теперь разбери. Только я шел к дому вместе с этой Колосовой, и даже с дороги ни разу не свернул.

Пришли, наконец. Она все молчит, только хихикает временами. Да, так противно. От ее смеха у меня в животе аж дрожь появилась. По ступеням поднялись – и снова лужи на крыльце остались. Казалось, что тиной речной запахло. Я пригляделся – вместе с водой от Танькиной рубахи на полу обрывки водорослей речных падают.

Главное, в половине дома, где дядя жил, тоже темень полная царила. Видно, почивал он давно. И слуги, видно, все спали. Потому и оказались мы с Татьяной на моей половине – и ни одна душа нам по пути не встретилась и не расспросила меня про мою странную гостью. Зажег я свечи в горнице. Но почти все они с шипением потухли. Одна лишь зашлась пламенем и то коптила. Прошли мы с Татьяной в спальню мою. Я и говорю ей: «Ты, мол, сымай мокрое, а я тебе пока одёжу кой-какую соберу и полотенца сухие. Как переоденешься, я чаю прикажу нагреть».

– Не надо чаю, – тихо отвечает она.

– Ну, не чаю, так вина бутылку сладкого открою, – предложил я.

В ответ она промолчала. А я всё хотел снова в глаза ей посмотреть, а она взгляд ловко отводила, будто прятала от меня. Я ушел за сухим исподним и полотенцами, а как вернулся, гляжу – она присела на стул возле моей кровати и что-то поет. Песенку какую-то. Я прислушался:

Кулик, кулик, кричи громче,

Кликай, зови душу утопленной Танюши.

Бело-уточка, по реке плыви,

Место, где лежит Танюша, определи…

Река-матушка, берег-батюшка,

Возьмите хлеба краюшку – отдайте нашу девицу-Танюшку.

Как пропела она это, так меня дрожь одолела пуще прежнего. Краем сознания думаю, зачем я это чудо к себе приволок? Она же какая-то не такая, какой прежде была. А Татьяна будто услышала мои мысли и говорит:

– Иди ко мне, Макарушка, согрей меня. Замерзла я сильно.

– Сейчас, – отвечаю. – Я только за наливочкой сбегаю. Она тебя вмиг согреет. У меня хорошая наливочка. На вишне настоянная. Я мигом.

И побежал я в столовую, взять из буфета графинчик с лафитником. А как вернулся в спальню, гляжу, а Татьяна уже скинула с себя мокрую рубаху и осталась голяком. Тело белое, словно снег, в темноте замаячило. И снова она меня зовет:

– Иди, скорее. Потом выпьем. Обними меня, – а сама легла на кровать, аж волосы по подушке разметались. И рукой манит меня к себе.

Ну, что делать? Я разделся быстро, да к ней в постель нырнул. А женщины у меня ведь давно не было. С тех пор, как Василиса от меня ушла, я ни с кем спать не мог.