Флорентийская блудница - Лана Ланитова

иным, как притворством. Но тогда я настолько был счастлив от ее любви ко мне, что у меня даже возникали мысли о побеге. Я предлагал Василисе сбежать на вольные хлеба, в Кубанскую степь. И жить там самостоятельно, без дядюшкиных денег. Но моя зазноба была против такого расклада.

Макар вздохнул, а после продолжал:

– Если вы думаете, что снисхождение ко мне и слезы сделали ее уступчивей, то вы ошибаетесь. Мы так и не стали с ней близки. Она всё время мне твердила о собственном целомудрии. Она настаивала, что честь свою бережет для единственного и любимого мужа. Что только венчание снимет с неё непорочность. Я за всё время только трижды поцеловал ее в губы. Да и поцелуи эти были вырваны мною лишь силой, да обманом.

За то время, пока я работал на дядюшку словно проклятый, а по утрам, на заре, таскался к дому Пенкиных, я отощал так, что дядя подумал о том, что я заболел чахоткой. Вид у меня и вправду был изможденный. Дядя не на шутку переполошился. Призвал лучших докторов и даже священника, чтобы он молитвы надо мною прочел. Доктора, как водится, ничем толком не помогли. Советовали больше пить молока и высыпаться. А священник наоборот оказался толковым и мудрым человеком. Он выспросил у меня о том, как я живу. Все подробности. Пришлось ему всё рассказать, как на духу. Исповедовался я перед ним. Даже заплакал от потрясения. А тот выслушал меня внимательно и пошел в горницу к дяде. Я не слышал их разговора. Слышал только, что кричал батюшка на моего дядьку. Ругал его будто. Когда дверь отворилась, услыхал я только одну фразу:

– Ты от жадности своей и глупости сгубишь своего племянника. Против бога ты идешь, Пантелеймон.

На следующий день дядька поехал к Пенкиным свататься.

– Вот как! – подивился Владимир. – Лихо. Все бы так…

– Да, я и сам не мог поверить в собственное счастье. Пенкины, конечно, согласились. Мне кажется, что они были до того изумлены приходом таких важных сватов, что даже не скрывали своей явной радости. Ладно, долго рассказывать не стану. Скажу только, что в начале осени мы уже сыграли свадьбу. Народу на свадьбе было немного. Но, верите, братцы, я от внезапного счастья так ошалел, что без вина ходил, словно пьяный. Выйду, бывало, во двор ночью и рыдаю от умиления, повторяя: «Спасибо тебе, Господи, за то, что я такой счастливый». Я и вправду был таким счастливым, что мне аж перед людьми совестно было. Все казалось, будто другие люди жутко несчастные, ибо не дано им такого счастья, что мне привалило.

– Все-таки любовь – это великая сила, – прошептал Травин.

– Да, я любил, – признался Булкин. – Любил безумно. Бывало, я смотрел на свою молодую жену, пока она еще спала, и еле дышал от тихого упоения её неземной красотой. После свадьбы была первая наша ночь.

– О, вот тут можно подробней…

– Нет, не стану. Стыдно. Скажу только, что ночь эта разочаровала меня. Нутром я чувствовал, что невеста моя вовсе не любит меня. Что все её печали по мне были одним большим притворством. Она даже лицо от меня вечно воротила, когда я целовал ее в уста. И на ласки мои не отвечала. Ни пыла в ней ко мне не было, ни страсти. И потом было еще одно обстоятельство…

– Какое же?

– Стыдно о том говорить, – замялся Макар и покраснел.

– Ну, ты даешь! Что с тобой?

– Ладно, скажу, – Макар махнул рукою. – На простыне брачной не было следов крови.

– Ох, опять это язычество, – хмыкнул Владимир. – Ну-ну. Я не в осуждение. Рассказывай далее. Чем она тебе это объяснила?

– Она божилась, что девственница. И что подобное иногда бывает. И что она готова поклясться на Библии за то, что не лжёт.

– А ты что?

– Я поверил. И зажили мы с ней, как муж и жена. Только, повторюсь, не ласкова была Василиса со мною. Бывало, что близости с ней я не мог дождаться неделями. Всё-то у неё какие-то отговорки были. Всё-то причины какие-то, чтобы не делить со мною постель.

– Ах, она коварная, – улыбнулся Владимир. – Ну, а ты чего, словно телок, на привязи у неё ходил? Нашел бы с кем согрешить, раз законная жена не сильно-то давала.

– Вот да, – встрял Травин. – Прости меня, Макар, но я помню, как на первом уроке Виктор, зачитывая список твоих грехов, упоминал о том, что ты был постоянным посетителем домов терпимости, и что у тебя было восемь любовниц, да еще крестьянок молодых ты выкупал и соблазнял. Или я что-то путаю?

– Ничего вы, братцы мои, не путаете. Всё ровно так и было в той жизни, из которой я недавно прибыл. Скажу даже больше – у меня каждый день были новые бабы и девки непорочные. Мне кажется, что Виктор тогда даже не все мои грешки плотские описал. Я слыл самым первым охальником и развратником в нашем уезде. Жена моя Груня, уж сколько со мною мучилась. Одному богу то известно, сколько слёз от ревности она пролила. А я ничего с собою поделать не мог. Ни одну юбку мимо себя не пропускал. Даже с поповной нашей переспал. Мало поповной, но и дочку попа я ловко оприходовал.

– Во-он оно что! – рассмеялся Владимир. – Это я понимаю. А то страдал он, бедный, по жене своей коварной.

– В том-то и дело, что в этом сне распрекрасном я и сам был каким-то не таким. Более совестливым что ли. Хотя, вру. Дело не в совести и не в стыде. Всё дело в том, что полюбил я эту Василису, словно безумец. Казалось, что никого так не любил. Да и не смог бы полюбить. Окромя ее, я ни одной бабы рядом с собою видеть не желал.

– Определенно, некоторые уроки нашего патрона носят не только назидательный характер, но и дают много пользы и удовольствия для души, – пробормотал Травин.

– Вы полагаете, Родион Николаевич? – без улыбки произнес Махнев.

– Несомненно, что так. Владимир Иванович, ну посудите сами, ведь Макар Тимофеевич полюбил. А разве любовь не высшее счастье для человека?

– Это как посмотреть. Я читал в одном французском романе рассуждения весьма неглупого автора. Так вот он считал любовь – определенной формой «оглупления» индивида. Что человек под влиянием субъективных физиологических факторов, куда относится и зрительный образ, и осязание, и обоняние, вкупе с факторами романтической атмосферы, куда относятся поэзия и музыка, влюбляется в другого индивида. И что всё это происходит в природе лишь только во