Флорентийская блудница - Лана Ланитова

– Да, Макар, видно, что влип ты по-настоящему.

– То-то и оно… – вздохнул Булкин. – Самое интересное, что при последней жизни со мною никогда такого не случалось. Бывало, что нравились многие. Ухаживал я за девками. Но, чтобы вот так-то влюбиться, не знала моя душа такой погибели. Я при жизни вообще ни за кем долго не ухаживал. Портил девок десятками. Сожительствовал с бабами замужними – то случалось в избытке, – Макар нахмурился. – А чтобы стать таким вот телком из-за этой Василисы проклятущей – такого отродясь не было. И представить себе подобного я не мог! Я при жизни даже за Груней, женой-то своей, не больно-то ухаживал. Как сосватали нас, так она в меня сразу же и влюбилась. Любила так, что в первую брачную ночь в обморок упала. От избытка чувств. Да-с! А тут, видите ли, такое лихо вышло – влюбился, словно дурачок, в бездушную и жестокую красавицу. И она меня в итоге и извела.

– Ты про Груню упомянул. Она в этом сне тоже присутствовала?

– Нет, братцы мои, вот её как раз там и не было. Но тогда я об этом и не помнил. Я её и не знал вовсе. А осознал этот факт я уже потом, когда проснулся. Даже досада взяла. Подумал, отчего её-то, мою голубку верную, в этот сон не поместили? Может, если бы познакомился с ней, так и не влюбился бы я в эту Василису. Хотя, вру! Всё одно – влюбился бы. Василиса эта окаянная для меня лучше всех оказалась. Хоть кого бы я ради неё забыл. Такое уж лихо со мною приключилось.

И главное, в чем фокус: я ведь по меркам этой Василисы был далеко не бедным. И внешне-то я был пригож. Инда всё одно – не полюбила она меня. Все девки любили, а она – нет! Словно чертями эта девка заговорена была. Я ей сукно рулонами таскал в подарок. Лучшее сукно. Гродетуры разные и гроденапли царские, батисты, атласы и шелка дарил. А ситцев и сатинов набивных уж и не вспомнить сколько. Бархат красный дарил. Потом в дело пошли меха. Собольих шкурок принес ей на хорошую шубу. Песцов белых. Всё ей мало. Улыбнется скупо, головой кивнет и примет как должное. Вот такая краля была. Словно королева себя вела. А с чего бы? Ведь беднота. Видно, кровь в ней от предков какая-то хитрая досталась. Говорили, что бабка у неё из Польши. Бог её знает. Все манеры у ней были царские, ей богу не вру. Как посмотрит, словно рублем одарит. И походка и стать – чисто царица.

– Ты уж определись, кто она была – королева или царица? – хмыкнул Махнев.

– Да, ну тебя, Володя, – Булкин махнул рукой. – Она была для меня и царицей, и королевной, и даже владычицей морскою.

– Да, не сердись ты. Это я так…

– И конфеты с пряниками я, братцы, ей таскал. И шоколаду фигурного, и монпансье ландрину. И смокву яблочную.

– В общем, избаловал ты девицу.

– Твоя правда, избаловал. Да, ладно бы она меня взамен любовью своей одарила. Так нет же. Какая там любовь! Одни ужимки, да колкости я от нее слышал. И главное, чем хуже она ко мне относилась, тем сильнее я её любил.

– Это обычное дело, – встрял Травин. – Я как-то имел разговор с одним хорошим доктором. Немцем. Он много занимался вопросами человеческой психики. И вот он мне и приводил как раз примеры подобного поведения тех людей, кто добровольно обрек себя на роль жертвы. «Агнца божьего» при жизни. У доктора этого была даже особая классификация таких людей и ущербных отношений. И вот я хорошо помню, как он говорил мне о том, что жертва всегда обожает своего мучителя.

– Для меня все ваши науки слишком уж мудрёными порою кажутся, – задумчиво произнес Булкин. – Я ведь только несколько классов церковно-приходской школы окончил. А все остальные науки я постигал на улице, или через дядю. Но точно могу сказать, что в чём-то твой ученый немец был прав. Я и вправду чувствовал себя жертвой. А Василиса Пенкина была моим главным проклятием. Мучительницей моей.

Дядюшка мой, по обыкновению, всегда был занят по своим купеческим делам, а и то заметил во мне нешуточные перемены. Первое, что он раскрыл – это пропажу рулонов с тканями. А потом понял, что и денег я у него брал больше обычного. Сначала он заподозрил, что я связался с дурной компанией и трачу деньги на какие-то худые дела. Потом он стал думать, что я пристрастился к карточной игре и проиграл приличную сумму денег. Но дело было в другом. Когда он обо всем узнал, то сильно рассердился. Он обозвал меня «тютей и дураком». Он наотрез отказался рассматривать мою зазнобу в качестве моей будущей жены.

– Не понравилась, значит, твоему дяде твоя возлюбленная Василиса?

– Эх, не знаю я, Володя, как у вас, у дворян, такое бывает. Но скажу только за нас, купцов. Никто мою Василису и близко не собирался рассматривать. Довольно было узнать лишь о том, кто у неё родители, и что у них за душой.

В ответ Владимир хмыкнул:

– У нас, дорогой мой, Макар Тимофеевич, примерно такая же картина. По любви мало кто женится. Все больше по расчету.

– Вот, как услыхал дядюшка о том, на кого я глаз свой положил, так и устроил мне настоящий разнос. Отругал меня и даже ударил пару раз плетью. Все старался мысли дурные из головы моей выбить. А я что? Я делал вид, что слушаюсь его. Башкой кивал, словно сивый мерин. А толку-то? Знаю, что Василиса бы эта ушла из моих мыслей разве что вместе с головой.

Но Пантелеймон Захарович слов на ветер не бросал. Он загрузил меня еще больше работой. Так, что я вечерами от усталости с ног валился. Валиться-то я валился, а на рассвете вновь брел к её дому – только бы одним глазком на неё взглянуть. И знаете что? Моя зазноба прознала о том, что дядя мой против нашей женитьбы. А узнав, изменила свою тактику. Она стал со мною такой ласковой, да приветливой, что я ее теперь и не узнавал. Словно другой человек передо мной. Стала меня ласково Макарушкой звать. Говорила, что, дескать, полюбила меня. Грустила часто. Даже слезы лила. Это потом я понял, что все эти слезы были ничем