Флорентийская блудница - Лана Ланитова

я за ним. И оказался я на дорожке сада. Вокруг яблони в цвету стоят и вишни, а аромат такой, что голову кружит. Судя по всему – май на дворе. Но только понял я, что улица-то не местная. Не демона нашего царство. А показалось мне, что я Явь я попал. В обычный мир, в котором жил еще недавно. Я оглянулся было на свой домик, ан нет его. Исчез, испарился, будто и не было. А стоят позади меня яблони в цвету. И кусты сирени. А далее всё туманом ночным покрыто. Да, и право сказать, не захотелось мне назад-то вертаться. Уж больно хорошо было вокруг. Это была одна из тех ночей, что у нас в Рязани в начале мая бывают.

– Надо же… – прошептал Травин.

– Да… – так же шепотом отвечал Булкин. – И понесли меня ноги куда-то из этого садика, да по дороге. А вокруг березки на ветру листочками младыми трепещут, а в небе луна живая, такая, как на земле. Осмотрелся я лучше и понял, что стою на улице в родной Рязани. У нас там дом на окраине был, когда я еще в парнях ходил.

– А как ты узнал, что это именно твоя Рязань?

– Я ее, родимую, среди всех городов узнаю. Даже по запаху. Узнал я и дом поповский с коньком на крыше и воротами в крестах. И церковь нашу, и переулок, и забор синий. И лавку дяди своего. И магазин купцов Семеновых. И лавку булочника, и заброшенную усадьбу купца Коновалова. Ну, все было наше, родное. Хотел я было, дом дядюшки разыскать, да побоялся. Дай, думаю, пройдусь сперва к реке, или на городское гуляние схожу. У нас, на окраине этой части города, стояли городские торговые ряды. Вроде местного рынка. А рядом с ними храм белокаменный, построенный в честь Покрова. А возле храма был городской сад яблоневый. Там и груши росли и сливы. Всё было. Правда, сад этот был ничейный. И весь урожай местная шпана обдирала летом, когда яблоки еще зеленые стояли. Ну, да ладно. Главное было то, что в этом саду мы, местная молодежь, собирались на посиделки. Тут же и знакомились, и любовь со здешними барышнями крутили. Перед садом были разбиты аллеи, по двум сторонам которых росли акации. Они как раз были в самом цвету белоснежном, как и яблони. Всюду в воздухе такой аромат стоял, что хоть ложкой его ешь. Аж сердце от сладкой тревоги сильнее забилось. Впереди раздались звуки гармони, и кто-то запел песню. Это был девичий голос. Чистый, сильный и звонкий. Красоты неслыханной. Я пошел на этот голос. Гляжу, на длинной скамье примостился гармонист, а вокруг него сидят и стоят парни и девушки. Много ребят. Кто-то из парней прямо на траве разместились. Девицы все пригожие, словно на подбор, да и парни ладные. Только я из них никого толком не узнал. Незнакомые всё были лица. А они меня, вроде, как признали. Говорят: «Посиди с нами, Макар. Давно, мол, тебя не было… Куда это ты пропал?»

А я, братцы, даже не знаю, что им и ответить. Сказать, что я давно не юноша, и женат – так, вроде, и нелепо. Но еще нелепее сообщить им о том, что нет меня давно в этом мире. Что, дескать, помер я.

Как подумал об этом, даже самому смешно стало. Мысли в голове скачут: как себя с ними вести? Что говорить? Да, и кто это вокруг? Что за люди? Может, я вовсе не в Явь угодил, а в какой-то из местных пределов. И знаете, чем более я вглядывался в лица, тем сильнее многих узнавал. Стало мне казаться, что это и впрямь мои дружки. Но, коли так, то, как же я сам-то теперь выгляжу в этой, новой для меня сказке? Каков я на лицо? И лет мне сколько? Думаю, доберусь до первого зеркала, тогда и пойму. А пока, до поры, решил прикинуться для них знакомым или приятелем. И будто ничему я сам не удивлен, раз они меня по имени называют.

Но главным было вовсе не это. Главное было то, что среди всех парней и девушек была одна красавица. Именно её голос я и услыхал в самом начале. Это она пела песню – красивую и задушевную. И голос ее звенел так сильно, что казалось, все соловьи в саду замерли от удивления. Волшебный то был голос. Но, что голос. Она и ликом была краше всех девиц. Высокая, справная, статная. Фигура такая, что раз увидишь – сойдешь с ума. Груди, талия, бёдра… Всё при ней. А ликом-то как пригожа, други мои. Черноглаза, черноброва, коса в длань толщиной. Кожа нежная, аж светится.

– Ну, всё, – засмеялся Махнев. – Пропал казак.

– Пропал, Володя, – кивнул Макар. – Как увидел я ее, так и влюбился.

Спрашиваю у одного парня, мол, кто такая? А он мне отвечает: «Ты, что, Макар, Василису нашу, что ли не признал?» А что мне ему отвечать, что я эту девицу в первый раз вижу? Скажу, ежели так, то сразу обнаружу себя чужаком. Вот я и сделал вид, что знаю ее давно, даже рассмеялся непринужденно – дескать, не разглядел сразу, кто это поёт.

В тот же вечер я проследил за ней, где и на какой улице она живет. А надо бы сказать, что жила она в небогатом доме. Родители её едва сводили концы с концами. Отец инвалидом был – с войны без ног пришел. А мать вязала носки и шали на продажу. Тем они и кормились. Видно, что все последнее на дочь свою тратили. В общем, оказалась моя зазноба полной бесприданницей. Как вы уже догадались, сие обстоятельство в моих планах обольщения было как нельзя кстати. А я уже не мог ни о ком думать, кроме как о Василисе Пенкиной. Пенкина была её фамилия.

– Лихо… – усмехнулся Владимир. – А дальше что? Ты хоть осознавал, что твоё новое увлечение – это всего лишь очередной сон? А сама Василиса – не более чем мираж или привидение, а? Кадавр очередной…

– Честно? Бывало, что находило на меня осознание того, что всё это мне снится или мнится. Чёрт знает, что это вообще было. В обычных снах, даже самых нелепых и вздорных, нам всё ведь кажется настоящим. Реальным и справедливым. А в местные сны так вообще ничем от яви не отличаются. Вроде, как я жил вполне себе обычной жизнью. Такою, как привык. Помните, как было во