Флорентийская блудница - Лана Ланитова

всех прочих-то снах? Чем они от Яви отличались? Да, ничем. Это только проснувшись, я стал вспоминать кое-что и сравнивать. И вроде, как в Яви побывал, но Явь та была с какими-то вывертами.

– Как это?

– Как? А так, что с прошлой жизнью-то моей не больно-то она и совпадала.

– В чём это?

– Оказалось мне в том сне по возрасту лет эдак девятнадцать. Жених, в общем. Так же, как и в прошлой жизни, до самой женитьбы я находился под опекой дядюшки. Отца в этом сне у меня тоже не было. Рано умер.

– Прости, Макарушка, что я тревожу в тебе грустные воспоминания, ты упомянул дядю. Это тот дядя, которого разбойники зарезали по дороге из Рязани в Москву?

– Да, тот, – с грустью отозвался Макар. – Другого у меня никогда и не было. Виктор сказал, что именно так мой родственник ближайший и умер, ровно через пять лет после моего ухода. Как и в жизни, моего дядю в этом сне звали Пантелеймоном Захаровичем Булкиным. Он и внешне оказался прежним. Торговал дядюшка суровским товаром. Три лавки у него было, магазинчик на Ильинке, склад галантерейный и мастерская по пошиву одёжи. Хорошую одёжу там шили. Добротную. Большей частью для фабричных рабочих. Несколько портных были и по дамским нарядам. Да, это всё мелочи, конечно. И дом у него был тот же, что и при жизни, – задумчиво произнес Булкин.

– А что не так-то?

– Не так, спрашиваете…? А я вот вам рассказываю про собственного дядюшку, говорю про то, что всё в этом сне было ровно так, как и в прошлой моей жизни.

– Ну?

– А вот и ну! Вру я… Ибо, не всё там было, как в прежней жизни. Даже дядя мой был какой-то не такой.

– А какой же?

– Да, вроде, внешность прежняя, а вот характером другой. В этом сне Пантелеймон Захарович слыл невеселым. Часто смурной, да унылый ходил.

– Вот как? А в прежней жизни каким он был?

– Знали его при жизни, как первого балагура в Рязани. Шутил он часто, смеялся от души. Анекдоты любил травить. Смеясь, учил меня, как можно покупателей обсчитывать. Говорил, что эту науку знать надобно из первых купеческих рук, а вот применять на деле – это себя не уважать. Что, дескать, хоть раз опозоришься перед важными покупателями, то такая слава дурная по городу пойдет… Считай, что пропало всё дело. Что для купца слово купеческое и репутация честного человека – превыше всего. Но учил меня и мелким хитростям. Как темный товар за панский выдавать. Тем, кто в этом ни черта не смыслит. И как среди покупателей отличить хитреца от простофили. У, тут целая наука была. И всюду-то у него шутки, да прибаутки с языка сыпались. Ругался матерно часто. Я аж, бывало, заслушивался тем, как он матом трехэтажным виртуозно владел. Красиво и зело затейно умел дядюшка выражаться. Никто в этом ремесле с ним и близко сравниться не мог.

– А этот что же?

– В том-то и штука – этот никогда не сквернословил.

– Вот как?

– Да, и это было для меня самым диковинным. Не шутил и не ругался. А был каким-то, слишком уж правильным. Молился часто, да в церковь ходил. И, вроде, как честный, да, добродетельный весь – с головы до пят. А вот чёрт его знает, отчего, но холодом от него каким-то веяло. И смотрел он на меня иногда так, словно подозревал меня в чём-то. Или не родной я ему.

– Другой, значит, был дядя. Может, и не твой вовсе, – задумчиво обронил Травин.

– Не то, чтобы не мой. Внешне, вроде, мой. А изнутри – не мой. Дом у него был прежний. Тут все, почти до мелких примет сходилось. Даже трещинки на потолке – все прежние. Знаете, мне иногда казалось, что этот, незнакомый дядя, прибыл ко мне из того сна, где его уже успели зарезать.

– Как это?

– Не знаю я, как это объяснить. Но какая-то печаль у него вечная в глазах тлела. Будто он знал наперед о своей скорой кончине. А может, и пережил ее, да снова в тот сон вернулся. Я понимаю, что несу сейчас полный бред. Мне трудно объяснить, как такое могло случиться. Порой чудилось, что я общаюсь с ним после того, как его разбойники в дороге зарезали.

– С покойником что ли? – Владимир передернул плечами.

– Вроде так… А сам-то я кто? Тоже ведь умер, – Макар жалобно улыбнулся, посмотрев на своих товарищей. – Ладно, чего я вас еще дядей своим морочу?

– Погоди, ты сказал, что в том сне тебе было девятнадцать?

– Примерно так.

– А внешне ты был каким?

– А самим собой я и был. Только молодым. Я же как домой вернулся, сразу же в свою горницу шмыгнул и там в зеркало посмотрелся. И убедился, что молод я в этом сне и пригож. А далее жизнь пошла обычным ходом. Днём я дядюшке помогал в его торговых делах. За лавками и мастерскими приглядывал. А вечерами на посиделки бегал, да свою новую зазнобу высматривал. Ох, и хороша была эта Василиса. Она не только петь умела. Она и плясала лучше всех. И кокетка тоже была знатная. Так все мозги мне скрутила, что ни о ком я думать даже не мог, кроме неё. А парень-то я был видный. Многие девицы по мне сохли. А я окромя Василисы той окаянной и видеть никого не желал.

Стал я всюду за ней таскаться и следить. Она в церковь – и я за ней. Она на рынок – и я туда же. Она к подружкам, а я, словно дурень малахольный, всё стою за кустами сирени, да её поджидаю. А чего, спросите, стою? Ладно бы я еще разговаривать с ней мог. Так нет же. При виде ее у меня из моей головушки забубенной все последние мысли уходили, а язык, словно деревянный делался. Как посмотрит она сурово, так я сразу же робел, словно телок. А она, как только поняла, что я по ней сохну, так еще больше свою власть надо мною почуяла. То добрая и ласковая, то сердитая. Бывало, наказывала меня тем, что по нескольку дней кряду из дома не выходила. А я все сторожил ее и маялся от тоски. Всё ждал, когда же она выйти-то изволит. Я порой и о делах своих торговых, тех, что дядя мне поручил, напрочь забывал. Всё возле её дома до глубокой ночи стоял. И самой большой наградой для меня было то,