Флорентийская блудница - Лана Ланитова

как она стонала… Так не поют сирены, как она кричала. А руки, словно крылья лебединые, тонкий узор во тьме рисовали. Уж любовники потом и позу сменили. Он на неё лёг сверху. А она длинные ноги роскошные так развела, как со мной ни разу не случалось. И он впился в неё поцелуем сладким. Казалось, будто вокруг ложа огонь полыхает – вот до чего страсть их кипела. А я всё стоял в дверях, словно громом пораженный, и смотрел на проклятых греховодников.

– Да, кто ж с ней был то?

– Кто? Да был один молодец в нашем околотке. Не богат, не знатен, не умен. Лишь только ликом пригож, да статью приметен. Нравился всем нашим бабам. А так печником обычным работал. Сашкой Куликовым его звали.

– И что ты?

– Знаете, она меня в дверях-то приметила лишь тогда, когда полное удовольствие своё женское получила. Как увидала, так соскочила с кровати – руками машет, груди прыгают… Рот красный скривился, из глаз слезы потекли, а всё одно – красивая чертовка.

– Так ты что, всё стоял и любовался ею?

– Да нет, все покупки я с полу поднял и вывалил ей на кровать. А сам развернулся и вышел.

– А Куликов этот что же?

– А бог его знает. У меня перед глазами в тот момент туман какой-то стелился. Я, вроде, и видел все, и не видел. А Сашка, ирод, куда-то пропал, словно чёрт от ладана порскнул. Ей богу, будто сквозь землю провалился. Вроде тут был, гляжу – и нет его на постели.

– Надо было тебе ему хоть по роже съездить.

– А зачем? – уныло проговорил Булкин и заморгал светлыми ресницами. – Забегу вперед. Мне потом наш конюх рассказал, что Сашка этот не единственным был из тех, с кем Василиса грешила. Пятерых мне еще поименно назвал.

– Лихо!

– А то…

– А дальше что?

– И дальше всё, как в тумане. Я купчие и договоры забрал у дяди в сейфе, сел в повозку и в Нижний покатил. Только перед тем, как уехать, сказал ей, что как вернусь домой, чтобы духу ее в доме не было. Сказал, что она может забирать все платья, наряды, да шубы и ехать назад, к родителям.

– Вот горе-то, – пробормотал Травин.

– Верите, я пока по дороге в Нижний ехал, все мне казалось, что приснилось мне это. И что, на самом деле, ждет меня моя Василиса. И что вот-вот я вновь увижу ее и обниму нежно. Я даже заново начинал с ней ласково разговаривать мысленно: «Здравствуй, Василисушка, родная моя и желанная». А после меня словно водой колодезной кто-то окатывал. Я тут же вспоминал тот танец страсти на наших постелях. Вспоминал и рыдать начинал прямо на дороге. Всё причитал: «Ну, что ты наделала!»

– Что сделано, то сделано, – вздохнул Травин.

– То-то и оно, Родя. Я плохо помню, как прошла ярмарка в Нижнем, и что я на ней делал. Дяде всё пришлось рассказать, только без подробностей. Он расстроен был не меньше меня. Предложил поколотить Василису вожжами. Но я отказался. И сказал, что смысла в том действии никакого нет, ибо жить я с ней больше не стану. Говорю я сейчас об этом вроде как буднично, однако, в тот момент у меня в груди так пекло, что думал сердце разорвется от горя. Я ведь так и продолжал ее любить. А как домой вернулись, гляжу – ушла она и все пожитки свои с собой унесла. Я думаю, пусть так. Мне легче её забыть. Хотя, кого там забыть? Я чуть руки на себя не наложил от тоски.

– Она не пыталась прощения просить?

– Она приходила, да дядя не пускал ее ко мне. А я и сам бы не смог с ней говорить. Дядя даже к священнику тому ходил, советовался, как быть. Священник напутствовал наказать любодейку розгами, а потом заставить ее поститься и молиться на коленях. А как прочувствует она всю степень вины передо мною, да покается, так тут же ее и простить.

– Простил?

– Нет, не смог, – хмуро отозвался Макар. – Я, вроде, и не злился на неё сильно. Я, братцы, отчего-то на себя более злился. Всё-то мне казалось, будто и впрямь я не достоин такой красавицы. Что и внешне-то я не так хорош, как тот Сашка и прочие, и ума во мне маловато. На этом и порешил. А Василису я вовсе не осуждал. А потом уж сам не помню, как стал я, братцы мои, горькую пить. Так и пристрастился к полугару, да водочке. Редкий день, если не пьянствовал. Всеми днями по кабакам таскался.

– Господи, ты и далее находился в том сне? Взял бы да проснулся.

– А вы всякий раз можете проснуться в кошмаре? А? То-то же. Уж, казалось, что и так я горя-то хапнул. Чего меня долее морочить? Ан нет, сон этот затейный и не думал оканчиваться. А муки мои с каждым днём всё только сильнее становились. А однажды увидал я в кабаке свою законную жену, Василису. Сидела она в обнимку с местным торгашом мелким. Семечками и пенькой он торговал. Вот с ним она и гужевала при всех в кабаке. И смеялась громко, словно шалава. А он прилюдно лапал её. И вид у моей женушки был уже не тот, что при мне. И платье старенькое, и лицо будто осунулось, да потемнело. Как увидал ее, то такая тоска меня взяла. Жалко её стало. И вроде как любовь куда-то сразу же подевалась. Поостыл я что ли. Да, только и тоска из сердца не уходила. Вместе с любовью и свет, казалось, вокруг меня потух. Будто лампадку в груди погасили. И ничто меня более не радовало.

Ходил я в церковь, просил у попов, расторгнуть наш брак кривой, но мне отказали. Сказали, мол, молись, чтобы господь простил. А жену попытайся образумить. Да, какое там. Кого там было исправлять? Она ведь потом совсем по рукам пошла. Но об этом не стану толковать. Расскажу лучше о том, как закончился весь этот кошмар.

– И как же?

– О, это тоже было интересно. Чем больше я пил, тем темнее вокруг меня свет становился. И в один прекрасный день, а вернее вечер, вылезло ко мне нечто, что я еще в прошлой жизни хотел забыть. То, что кошмаром меня преследовало.

– Что же это?

– А помните, патрон наш в первый день знакомства, когда перечислял наши грехи, упомянул о том, что из-за меня, дескать, утопла одна девица?