Флорентийская блудница - Лана Ланитова

– При всем уважении к мнению этого автора, я вынужден с ним не согласиться, – возразил Травин. – Эдак вы великое чувство, воспетое поэтами, упростите до одной лишь физиологии.

– А разве всё не так? – с грустной улыбкой хмыкнул Махнев. – Честно сказать, мне не удалось в полной мере испытать это высокое чувство в моей последней жизни. Как это ни чудовищно, но именно в моём случае всюду и присутствовала та самая грубая физиология. Только в отличие от божьего замысла «плодиться и размножаться», мои интересы лежали в плоскости плотских наслаждений. И это было слишком далеко от желания иметь собственных детей и как-то продолжиться в роде.

– Володя, так тебе лет-то, сколько было, – произнес Макар. – Ты же совсем молодым умер.

– И?

– Что же ты казнишь себя за то, что тебе не хотелось женитьбы и детей? Прошло бы лет эдак десять, ты бы, как водится, нагулялся и захотел бы собственных отпрысков – продолжателей твоего славного рода.

– Может быть, может быть, – с лёгкой грустью отозвался Владимир. – Самое смешное, господа, что я захотел иметь собственных детей только здесь. И от той женщины, которую при жизни часто гнал от себя.

– Эх…

– Что-то мы отклонились от твоего рассказа, Макар. Дальше-то что было?

– А дальше случилось то, чего и следовало от Василисы ожидать. То, о чём мне дядя уж неоднократно намекал. Я не стану слишком долго всё описывать. По весне, как только просохли дороги, мы с дядей отправились по нашим купеческим делам в Москву. А на обратном пути нам надобно было заехать на Нижегородскую ярмарку. Словом, поездка наша должна была затянуться на пару недель, не меньше. Но случилось так, что дядя мой, Пантелеймон Захарович, забыл дома кое-какие документы. Купчие и договоры. Вот и пришлось мне из Нижнего ехать снова в свою Рязань. А дядя остался на ярмарке, жил там при гостинице. Вот и воротился я домой. А я забыл вам сказать о том, что жил я с молодою женой в дядином доме. Он у него огромный. Дядя отвел мне всю правую половину. Помню, сказал, чтобы жили мы дружно и внуков ему рожали. Он ведь тогда, по наущению батюшки, презрел то, что моя жена Василиса была бесприданницей. Ему было важнее мое собственное счастье. Он сказал мне: «Коли любишь ее так, то пусть главною наградой мне ваши дети будут. Она девица видная, да здоровая. Хороших сыновей тебе народит… Пусть, мол, всё по божьему замыслу устроится». Только наказ дядин моя жена не спешила исполнять.

– А дядя твой и в этом сне добрым оказался.

– Дядя? Да, хоть и не балагуром он был в этой сказке, но всё одно – добра мне желал. Правда, замечал я, что смотрел он на мою жену вовсе недобро порою. Как выяснилось позже, всё это было неспроста…

И вот оставил я дядю в Нижнем, а сам, как пёс шальной, помчался назад в Рязань. Всё думал по дороге, как обниму свою милую женушку. Не за документами дядиными побегу, а скорее в нашу с ней спаленку. Мчал коней, словно угорелый, чуть до смерти не загнал. Так скучал я по ней. Словами ласковыми всю догу ее называл. Лебёдушкой нежной. Пеночкой моей. А дело было к вечеру. Уж и смеркаться на дворе стало. Решил я не с парадного входа подъехать, а с калитки малой зайти, что вела из садика, на огороды, и только потом к черному входу. Забыл сказать, что по дороге я накупил моей зазнобушке всяких сладостей – пряников мятных, пастилы, конфет. И нёс я пакет этих сладостей к нам в спальню…

После этих слов Макар запнулся. Лицо его покраснело, а на глазах выступили слезы.

– Классика жанра! – с горечью усмехнулся Владимир. – Далее, друг мой Булкин, можно и не продолжать. Мы итак примерно представляем то, что ты увидел в своей супружеской опочивальне. – У меня дежа вю… Где-то я уже слышал ровно такую же историю.

– И я слышал, – кивнул побледневший Травин. – И не только слышал…

– Ну, отчего ж, не продолжить? – слезы на его глазах внезапно высохли, а взор сделался злым и холодным. – Повторюсь: в руках у меня были свертки с подарками и коробками конфет. Оттого я чуть замешкался на пороге. И положил их на пол, чтобы взяться за ручку двери. В этот момент я услышал какие-то совсем незнакомые мне звуки. Это были стоны. Женские стоны. Я знал, что именно так стонут многие проститутки, либо шалавы.

– Неужто ты считаешь, Макарушка, что стонать в страсти для женщины – это грех?

– Нет, сейчас я так не считаю. А там, в той жизни, то есть в том сне, я думал именно так, – лицо Макара вновь сделалось багровым, толстые пальцы обхватили лохматую голову. – Наверное, я так считал, потому что моя жена Василиса ни разу не стонала во время любовного соития. Я даже не мог себе представить, каков может быть ее голос в сильной страсти. Да, господа, вы всё правильно поняли. Я распахнул двери и в свете нескольких свечей увидел весьма яркую картину – голая Василиса сидела верхом на каком-то мужчине, двигала полным задом и, закусывая губы, в агонии кричала от страсти. В эти минуты она походила на вавилонскую блудницу, скачущую верхом на дьяволе.

Когда Макар произнес эту фразу, Владимир невольно вздрогнул. Ему снова показалось, что он уже слышал совсем недавно эти же слова. Вот только от кого? И он вспомнил! Те же слова и с той же интонацией произносил когда-то мастер Конте.

– О, господи, – пробормотал Травин.

– Что с тобой? – поинтересовался Владимир.

– Как же всё похоже…

– У тебя, Родион, была похожая история?

– Да. История, может, иная, но вот то, что ты сказал про блудницу в темноте – это всё точно. Ладно, я потом о себе поведаю. Продолжай, Макарушка.

– Да, что тут продолжать, – осипшим от волнения голосом, произнес Булкин. – Знаете, что самое ужасное? Мне бы крикнуть в тот момент, затопать ногами, обругать любодейку матерно, проклясть. А еще лучше убить на месте – её и любовника. А я? Я, братцы мои, всё стоял и, словно завороженный, смотрел на то, как она была прекрасна в этой скачке, на то, как красиво, словно струи, опадали на плечи ее темные волосы. А кожа, покрытая тонкой влагой, походила на белый жемчуг. Аж светилась вся во тьме. И главное –