Флорентийская блудница - Лана Ланитова

– Вот… Звали её Татьяна Колосова. Белошвейкой она при мануфактуре ткацкой работала. Демон сказал тогда, что я ее в прошлой жизни соблазнил и бросил. И что она, дескать, опозорена была и от расстройства чувств, взяла и утопилась.

– Ну?

– Да. Но об этом я лишь в конце вспомнил. А тут дело было вот как. Засиделся я в кабаке в тот вечер и выпил изрядно. Много тогда пил – и полугару, и вина, и водки. Напился так, что ажно стены вокруг закачались. Решил выйти на воздух, освежиться. Вышел, а вокруг уж ночь давно, только сверчки по углам свиркают. Да, такая ночь славная – ни ветерка тебе. Листики на ветру едва трепещут. А на небе луна, что фонарь шальной горит. А тишина вокруг такая, будто на погосте. Аж в ушах звенит. Все парочки вдруг куда-то запропастились. Никого нет – ни гуляк, ни припозднившихся прохожих. Ладно, думаю, прогуляюсь-ка я к речке. Хоть лицо умою, прежде чем домой, к дядюшке воротиться.

Летом у нас хорошо на Оке. Я любил раньше рыбачить и плавать, когда был еще мальчонкой. И вот шел я, шёл и пришел к берегу. Но не подался туда, где спуск к воде, в виде деревянных ступенек был, а двинулся чуть дальше, в кусты ракитника. Там, как я помнил, была небольшая заводь и бережок с чистым песком. Деревья в темноте будто расступились, и вышел я к самой водице. От луны на поверхности такая золотистая дорожка вилась – одно загляденье. До того красивая, что я аж протрезвел немного и залюбовался ночной красотой.

А в кустах ракитника какая-то птаха ночная свою песню завела. И так хорошо мне и печально стало, что аж сердце от грусти заныло. Вспомнил я снова свою любовь окаянную. И заплакал от обиды. А река ночью спокойная в том месте была. Только тонкие волны с легким шорохом о берег ласкались. И тут слышу плеск тихий. Будто кто-то плывет. Посмотрел я на реку – нет никого. Рыбка только в двух аршинах от меня взметнула плёсом. И снова шорохи я услыхал. То ветер в камышах прошелестел. Оглянулся я и обомлел. Белеет в темноте чей-то силуэт. А как сделал несколько шагов, так и увидал, что на поваленном бревне, возле самой воды, сидит девица с длинными светлыми волосами. Одета девица в исподнюю рубаху. Сидит она на бревнышке и с грустью на воду смотрит. Я сначала даже оробел. Думаю, вот те на! Уж не русалка ли на берег из Оки вылезла. Даже перекрестился было со страху. Но гляжу, а из-под рубашки у неё босые ноги виднеются. Хвоста-то, вроде, нет. Тут я и осмелел немного. Подошел ближе. И с каждым шагом мне лицо-то девичье уж больно знакомым показалось. Через минуту уж не было у меня сомнений в том, что передо мною сидит моя любовница бывшая – Татьяна Колосова. Ну, как любовница, – замялся Макар. – Вроде, и полюбовницей я её назвать-то не могу. У нас с ней и было-то всего раза три. Не больше. Она странная была какая-то. Вбила она себе в голову, что я должен на ней жениться. Я ведь когда с ней сошелся, то обманул ее, что холостой. Что нет у меня ни жены, ни деток.

Макар вскочил со стула и нервно прошелся по комнате.

– Видите, какая мешанина пошла и в этом сне. С Колосовой этой у меня шашни-то были в моей реальной жизни, а ее каким-то ветром в этот сон занесло, туда, где Василиса была моей женой. Ну, да ладно. Колосова эта приехала из деревни Кутейкино. Родом она была не из крестьянской семьи. Нет… Она была дочкой священника. Он умер рано, а её воспитала тетка. Но, видно, заумь поповскую ей с малых лет в голову вбили. Все прочие белошвейки, что при мануфактуре работали, были гулящие. Запросто шли на любой блуд. А эта Танька будто вчера на свет только народилась. Она внешне очень пригожая казалась. Тихая, смирная, улыбчивая. Вроде и не красавица, а вот милая вся. Носик, как у пичужки маленький. Глазки голубые, волосы льняные. И фигурка вся ладная. А я что ж? Мне как втемяшится в голову что, то ничем не выбьешь. Понравилась она мне – и всё тут. Думаю, я не я буду, если не сойдусь с ней ближе. Охота ведь пуще неволи. В те минуты я даже не думал о том, что Танька эта странная. Что набожная сильно, что на подруг своих непохожа. Она даже ходила как-то бочком. Её другие девки от злости «кривою» звали. А она просто шибко скромная была. Все-то ей казалось, что она хуже прочих. От того и голову чуть на бок наклоняла. Будто стыдилась на людей прямо смотреть. А если подойти к ней ближе, да в глаза ее васильковые заглянуть, то сразу ясно было, что лучше всех она.

Макар нахмурился и замолчал.

– Нет, братцы, видно недаром я сюда, в царство Виктора, угодил, – после небольшой паузы выпалил он. – Это меня еще слишком мягко наказали. Я заслуживаю большего наказания.

– Ну вот, пошло-поехало, – хмыкнул Владимир. – Сейчас пойдет сеанс самобичевания. Ты бы потише себя корил. Не то дождешься, что наш Сатрап внемлет твоим раскаяньям и отправит тебя куда пониже. С него станется.

– Эх, Володя, был бы тут храм божий, я бы на вечное моление монахом ушел. Грехи свои отмаливать.

– Ну, брат мой Булкин, такой роскоши тебе здесь никто не предоставит.

– А я тоже часто думаю о том, как в храм бы Божий сходил, – глубокомысленно изрек Травин.

После этих слов Владимир вспомнил о том, как он сам еще недавно испытал в церкви Санта-Кроче божественный восторг, когда побывал там с Лучианой. Его взгляд погрустнел. Он открыл было рот, чтобы упомянуть о собственных ощущениях, но отчего-то передумал.

– Ладно, господа, опустим на время тему церквей и покаяний. Я много раз уж говорил о том, что, то место, где мы находимся, не предполагает подобных разговоров.

– Да, всё верно, – осекся Травин.

– Макарушка, а что же дальше-то было?

– Я вам, Володя, всё путано рассказываю. Частью то, что было при моей прошлой жизни, а частью, что в этом сне уже привиделось.

– Да, это мы уже поняли.

– Вот, вспомнил я о собственных проделках в прошлой жизни, и совестно мне стало… Ладно, в общем, гляжу я – а предо мной на бревне сидит та самая Татьяна Колосова. И глядит ласково. Даже