Княжна из трущоб. Пропавшая наследница - Рина Вергина

«Не поверит», — с тоской понимаю я. Слишком самоуверен, слишком спесив. Такого ничем не прошибёшь.

Делаю глубокий вдох.

— Моя мать — Елизавета Николаевна Оболенская. Она умерла вскоре после моих родов. Перед смертью написала письмо отцу. Оно у меня с собой.

Лезу в карман и достаю мятый листок. Протягиваю мужчине. Тот берёт, пробегается по строчкам. Вскидывает бровь.

— Недурно придумано, — хмыкает он. — До чего только не додумаются современные аферистки. А с виду такая скромная барышня, — качает головой.

— Это не выдумка. Письмо настоящее.

— Конечно, настоящее. Так удобно — выдать себя за внучку князя. Ведь и доказать ничего нельзя. Елизаветы Николаевны нет уж почти двадцать лет. Князь в годах и одинок. Почему бы вдруг не объявиться внучке? Авось расчувствуется и признает родственницу.

Краска бросается к лицу. Как у него всё складно получается.

— Я не лгу. У меня ещё есть…

Руки тянутся к кулону на цепочке. Но на шее ничего нет.

Меня накрывает паникой. Начинаю шарить по груди, отряхивать платье. Не может же мне так не повезти?

— У меня был кулон. От матери. Наверное, потерялся, когда убегала. Меня один из городовых за ворот дёрнул. Наверняка кулон где-то там… на мостовой.

Делаю шаг назад.

— Куда? Стоять! — рычит. — Рассказывай, чья идея была? Кто тебя в дом князя направил?

— Никто не направлял. Я сама. Приехала в Москву из…

— Хватит из себя дурочку строить! Сейчас прикажу высечь тебя на дворе.

Как-то не так я себе представляла встречу с дедушкой. Надеялась, что меня хотя бы выслушают. Что князь внимательно прочтёт письмо, узнает почерк дочери. Но даже в кошмаре не могло привидеться, что всё закончится так.

— Я внучка Николая Петровича, — говорю упрямо. — И от своих слов не откажусь.

Отец всегда повторял: «Если уверена — стой до конца. Стоит дать слабину — и тебя раздавят».

И сейчас эти слова вдруг всплывают в памяти так ясно, словно он стоит рядом. Страх понемногу отступает. Выпрямляю спину. Поднимаю подбородок.

— И я хотела бы знать, с кем разговариваю.

Во мне прорезается ледяной тон. Я стряхиваю образ Ксюши-сиротки. Я же совсем не такой раньше была. Капризной, своевольной, эгоистичной. Отец лишь вздыхал и качал головой — всё надеялся, что я образумлюсь. Что из «золотой девочки» превращусь в деловую женщину, которая встанет рядом с ним в бизнесе. Натаскивал меня, возил на швейную фабрику, которой руководил много лет. И мне нравилось строить из себя этакую бизнес-леди. Правда ненадолго хватало.

И вот сейчас всё это приходит вместо страха. В голосе прорезаются деловые нотки.

— С кем имею честь разговаривать? — повторяю. Распрямляю позвоночник до невозможности.

В глазах мужчины вспыхивают заинтересованные искры.

— Извольте. Граф Андрей Павлович Головин.

У него такой вид, будто это для меня что-то должно значить. Увы — впервые слышу.

— Вот что, Андрей Павлович. Позвольте мою судьбу решать князю Оболенскому. А вы здесь… ни с какого бока.

— Упорная вы барышня. Но мы и не таких ломали. Жаль. Я надеялся, удастся договориться по-хорошему. Своих сообщников вы выдавать не хотите. Истинные мотивы — тоже. К князю я вас и близко не допущу. Даже не надейтесь. Я здесь для того, чтобы защищать его интересы от таких мошенниц, как вы. Полиции я вас так и быть не отдам — сами разберёмся. Кондратий! — он повышает голос. — Позови слуг. Пусть запрут её пока в подвале.

— Как скажете, ваше сиятельство, — гремит голос из-за двери.

— Не имеете права! — вырывается у меня.

В этот момент за спиной раздаётся тихий шорох колёс по паркету. Мужчина замолкает на полуслове и смотрит мне за спину.

резко оборачиваюсь.

На пороге комнаты в инвалидной коляске застыл седой старик с жёстким лицом. А вот глаза проницательные и живые.

Сердце кольнуло в груди. Я сразу понимаю, кто передо мной.

ГЛАВА 14

Старик цепко взглянул на меня. Потом перевел взгляд на Андрея Павловича.

— Уж больно вы шумите, голубчик.

— Простите, Николай Петрович, — спокойно склонил голову Андрей Павлович. — Не хотел тревожить ваш отдых. Просто интересная особа под руку попалась.

— Интересная, говорите… — князь медленно переводит взгляд обратно на меня. — Ну-ка подойди. Хочу взглянуть на тебя поближе.

А у меня от неожиданности ноги приросли к полу. Впрочем, я быстро пришла в себя. Протянула руку несносному графу Головину:

— Попрошу отдать мне письмо.

Посмотрела значительно в глаза. Отметила задним умом, что они у него серые, стального оттенка, оттененные угольно-черными ресницами и густыми бровями. Красивые глаза, ничего не скажешь. Если бы не презрительно-ледяное выражение.

Тот дернул уголками губ, глядя на мою протянутую руку. Но письмо отдавать не спешил. Да и по всему видно, что вмешательство князя его совсем не по душе.

— Что там у вас, Андрей Павлович? – спросил Николай Петрович.

— Письмо… якобы от вашей дочери, — с лёгкой неохотой ответил граф. — Не хотелось бы тревожить вас понапрасну. Вы же знаете, на что способны подобные особы. Прошлая тоже слезами обливалась и уверяла, будто приходится вам родственницей.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Может быть, всё же позволите мне самому разобраться? Мм?

Я невольно закусила губу. Вот, значит, как. Не первая я тут такая. Толпа самозванок уже успела протоптать дорожку к княжескому дому. И теперь неудивительно, что мне никто не верит. Особенно после того, как я умудрилась потерять кулон.

От досады внутри всё скрутило. Но плакать и бросаться князю в ноги — последнее дело. Отец бы за такое меня засмеял.

«Если хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьёз — держи спину прямо», — любил повторять он.

Я медленно расправила плечи, не спуская глаз с князя. Что он скажет?

— И все же я хочу взглянуть. Не переживайте, Андрей Павлович. Не такой я и беспомощный старик.

Все же мне граф письмо не доверил. Передал через лакея. Дедушка развернул его и близоруко приблизил к глазам.

Князь читал долго. Лицо его оставалось совершенно непроницаемым, ни один мускул не дрогнул. Наконец он опустил руку с письмом на колено.

У меня ладони взмокли от волнения в ожидании его вердикта.

— Как написано… словно и правда моя Лизонька весточку с того света прислала, — наконец произнес он.

— Николай Петрович, вы же понимаете, что это невозможно. Ваша