Гиблый уезд - Владимир Евгеньевич Чернявский

– Сейчас же еду! – Флавий вытянулся в струнку.

– Ступайте! – отмахнулся от него городничий и отвернулся к распахнутым дверям конюшни, откуда вслед за головой выходили избитые цыгане.

Флавий поспешил к лошади.

* * *

Солнце скатилось за лес, дорога погрузилась в синие сумерки. Вечерний заморозок пробрался под мундир, и Флавий поежился, ругая себя за поспешность отъезда. Стоило подождать до утра и уже после завтрака выдвигаться. До села еще не меньше двух часов, и, по словам Гузя, никакого жилья на пути не предвидится.

Свистнула ночная птица. Флавий повернул коня на ближайший пригорок. Куда ни глянь, повсюду тянулись плешивые поля с торчащими клоками низкорослого, еще не опавшего леса, в извилистых оврагах блестела в лунном свете вода. За кривым холмом Флавий разглядел белесую струйку дыма, дал шенкеля коню и припустил к спасительному очагу.

За холмом, походившим в темноте на застывшую волну, начался лес. Необъятные дубы и клены сплелись кронами, а корни их напоминали окаменелых гадов. Ветви терлись друг о друга, и скрип их походил то на шепот тысяч голосов, то на предсмертный стон гигантского зверя. Конь запрял ушами и попятился. Флавий спешился и, спотыкаясь, повел его под уздцы.

Наконец деревья поредели, и глазу открылась широкая убранная нива. Кое-где на ней виднелись пузатые скирды. На дальнем краю поля темнели очертания хутора – несколько хат, окруженных садом и высокими тополями, торчащими, словно пальцы великана. В одном из домов желтым глазом светилось окошко, над трубой тянулся в небо белый язык дыма.

Флавий подъехал к высокому, в рост, плетню и отыскал сквозные дощатые ворота. Забрехали, перекликаясь, собаки.

– Хозяева! – крикнул Флавий, приложив ко рту ладонь.

Послышался скрип двери.

– Хтось там? – заглушая лай, донесся зычный бас. – Кого на ночь глядя черти несут?

– Уездный следователь! – прокричал Флавий, напрягая связки. – Еду в Солошино по поручению кобелякского городничего!

К воротам подбежал невысокий крепкий мужик, остриженный под горшок. Шаровары заправлены в сапоги, из-под распахнутой свитки торчит белоснежная сорочка. Месяц осветил простоватое лицо крепыша с небольшим носом и пухлыми гладкими щеками, казавшееся почти детским. Крестьянин замер, удивленно уставившись на Флавия, но тут же спохватился и принялся отворять.

– Милости просим! – кланяясь, пробасил он. – Никого, пан, не встретили на дороге?

– Нет, – пожал плечами Флавий.

За воротами оказался двор с двумя крытыми соломой мазанками и несколькими хозяйственными постройками, разбросанными между темнеющих слив и яблонь.

Дверь жилой хаты распахнулась, из нее выскочил босоногий парубок в сорочке навыпуск и взял коня под уздцы. Флавий спешился и только сейчас заметил морщинистого старика, скорчившегося у овина. Дед дрожащими руками навалился на клюку. Флавий кивнул ему и хотел пожелать доброго вечера, но его отвлек крепыш.

– Просим в хату! – протянул он руку в сторону распахнутой двери.

Псы замолкли, как только Флавий вступил в сени. Он на ощупь обошел кадку с водой, задел плечом висящую на стене упряжь и толкнул дверь в горницу. Пахнуло печным теплом, ароматом свежего хлеба и вареного мяса. Комната оказалась не меньше четырех аршин в длину. Широкие лавки вдоль стен, стол, накрытый белой скатертью, над ним – завешенный иконами кут с рушниками и гирляндами бумажных цветов. Печь, измалеванная сине-красным орнаментом. За ней – настил с подушками и одеялами, залатанными разноцветными лоскутами.

У печи подбоченилась чернобровая баба лет сорока. Ее смоляные волосы были перехвачены платком, полные груди распирали вышитую цветами сорочку, клетчатая юбка с темно-синим фартуком перетягивала гибкую талию. На гостя женщина смотрела в упор, высоко подняв подбородок. Флавий знал этот местный бабий типаж. Такие и мужей выбирают из принципа: «Пошли, Боже, патлатого, чтобы было за что тягать!»

– Вечер добрый, хозяюшка! – Флавий смущенно откашлялся. – Дадите ночлег казенному человеку?

– Чего ж не дать? – пожала плечами баба. – Мы гостям рады. И накормим, и на свежее уложим. – Иван, – кивнула она вошедшему в горницу парубку, – иди печь растопи во второй хате. Сидайте на лаву! – Баба указала на место у стола. – Небось, притомились с дороги.

Флавий послушно снял плащ, сел и привалился спиной к стене. Тело ныло после скачки, домашнее тепло расслабляло, хотелось прикрыть глаза и вздремнуть, но в животе колючим червяком шевелился голод, разбуженный съестными ароматами.

Будто подслушав его мысли, хозяйка ухватом вынула из печи дымящийся горшок с жирными маслянистыми галушками. Следом на столе появилась крынка сметаны, расписные деревянные тарелки и ложки. Дверь отворилась, и вошли крепыш и парубок. За ними, кряхтя и шаркая, переступил порог скрюченный дед. Мужики помогли ему устроиться на лавке, обложили подушками и сели рядом по обе стороны.

Баба вытащила из печи миску с варениками, принесла из коморы свиной окорок на полпуда, несколько копченых куриц, шмат сала, яйца и колбасу. Последними встали на стол бутыль с горилкой и кувшин пива. Мужики ерзали и глотали слюну, Флавий мучился от голода, но терпел.

Хозяйка закончила подавать и уселась во главе стола.

– Чем богаты, панове! – кивнула она Флавию и осенила себя широким крестным знамением.

Мужики быстро перекрестились и набросились на еду. Флавий чинно заправил за воротник белый платок и вытащил из несессера серебряные вилку и нож. Едоки, глядя на него, замерли с набитыми ртами.

– Стынет! – наконец проскрипел старик, прерывая оцепенение, и дрожащей ложкой потянулся к галушкам.

Хуторяне бодро зачавкали, одобрительно мыча и причмокивая.

– Добрэ! Добрэ! – то и дело неслось над столом.

Крестьяне жевали, украдкой поглядывая, как Флавий вилкой накладывает мясо в тарелку, режет ножом и по кусочку отправляет в рот. После нескольких чарок горилки хозяева заметно повеселели, и даже баба заулыбалась и уже не казалась грозной.

Наевшись, Флавий присмотрелся к соседям по столу. Родство мужиков бросалось в глаза: одинаковые носы и уши, русые волосы и светлая кожа – типаж совсем не местный. В уезде сплошь загорелые да темноволосые. Стало быть, за столом собрались три колена: дед, сын и внук. «Баба – жена коренастого, а парубок – их отпрыск», – подытожил Флавий. Он перевел взгляд на смоляные локоны хозяйки и злорадно подумал: «Может, оттого она и злющая такая, что сын не в нее уродился?» – но тут же одернул себя: «Люди не виновны в причудах природы».

Одно казалось странным: Флавий мог поклясться, что, когда садился за стол, парубок был безусый, теперь же у него под носом блестела обильная светлая поросль, измазанная жиром.

– Отведайте, пан, кваса, – баба прервала мысли Флавия.

Она поставила перед ним глиняную кружку с рыжим напитком.