Гиблый уезд - Владимир Евгеньевич Чернявский

Заполненная сеном телега стояла у края скошенного поля. Рядом с ней трое крестьян работали граблями – ладно, без передышки, словно заведенные. На хуторе Хивря сыпала зерно курам и гусям – пастораль, достойная кисти живописца. Будто и не случилось странной смерти старика, чудесного рождения ребенка и перемены среди хуторян. «В сущности, что есть чудо?» – Флавий осмотрелся и, заметив ползущего в траве жука, взял его и перенес на два локтя в сторону. «Вот я этой твари сотворил чудо», – продолжил он свою мысль и прикинул, что для него самого сейчас все выглядит так, будто вчерашние мужики ушли с хутора и унесли с собой чудесно рожденного младенца, а им на смену явились трое других. «Нелепица, – скривился Флавий. – Я, как тот жук, не вижу полной картины».

Солнце поднялось еще выше и начало припекать. Флавий расстегнул мундир и лег на спину, подложив под голову сумку. Наслаждаясь теплом, он позволил дреме смежить ему веки. Солнечный свет поблек. В серой мгле кружились быстрые тени. Слышались тяжелые шаги, ржала и хрипела лошадь. Флавий метался, силясь разорвать невидимую паутину, и не мог сдвинуться с места.

Проснулся он от озноба. Погода переменилась. По низкому небу ветер гнал темные облака, то и дело срывался мелкий дождь. Холодные капли падали на лицо. Флавий встал и огляделся. Конь с пригорка исчез.

Флавий надел плащ, закинул на спину сумку и спустился к лесным зарослям. Он зашагал вокруг холма, выискивая следы пропавшей лошади. Ветер качал верхушки деревьев, листва беспокойно шелестела, словно перешептывались сотни голосов. Флавий описал почти полный круг, прежде чем заметил смятый куст боярышника. Сквозь него тащили нечто крупное и тяжелое, сломав и прижав к земле ветки. Флавий наклонился и поднял рыжий клочок лошадиной шерсти. Он вынул из сумки пистоль, взвел курок и шагнул под темные кроны.

Лес погрузился в безмолвные сумерки. Казалось, воздух отяжелел. Ни щебета птиц, ни шелеста листьев, лишь хруст валежника под сапогами. Флавий прошел с полверсты, когда заметил на стволе столетнего дуба несколько глубоких порезов. Зверь, оставивший их, имел на лапе пять длинных и острых когтей, способных вспороть кору в палец толщиной. Такую отметину мог оставить крупный медведь, но в местных краях косолапые не водились.

Из порезов сочился сок, оголенная древесная мякоть еще не успела почернеть. Разумней было вернуться, но на Флавия накатила злость. Не пасовать же перед очередным «чудом»? Он сжал вспотевшей ладонью рукоять пистоля и двинулся дальше, стараясь ступать как можно тише.

Толстые дубы сменились стройными осинами. Флавий вышел на небольшую прогалину и замер. В двух саженях от него на плоском камне аккуратной стопкой лежали седло, стремена и подпруги. Флавий крадучись обошел находку, присел на корточки и осмотрел землю вокруг. Рядом с камнем в жирной грязи виднелся заполненный водой отпечаток звериной лапы – трехпалый след, раза в два больше человеческой ступни.

Сердце Флавия похолодело и сжалось. Он поднялся и, озираясь, вскинул пистоль. «Как он его называл? – пронеслось в голове. – Норкой-зверем, кажется…» Сбоку затрещал бурелом. Флавий резко повернулся на звук и, не целясь, нажал на спуск. Грохнул выстрел, отдачей больно дернуло плечо, оружие выпало из руки. Флавий развернулся и побежал.

Ветки хлестали по лицу. Флавий несся в сторону холма. Если уж столкнуться со зверем, то на свету и на открытом месте. Через полверсты лес не закончился. Вокруг, сколько хватало глаз, чернели толстые стволы дубов, небо закрывали массивные кроны. Флавий остановился, выхватил второй пистоль и взвел курок, ожидая нападения трехпалой твари. Но вокруг царили спокойствие и безмолвие. Слышалось только хриплое дыхание самого Флавия.

Он постоял, вглядываясь в лесную темень. Наконец, не заметив ничего подозрительного, поспешил в сторону, где просветы между деревьями казались больше.

Но выйти из леса не удалось. Сумрак сгустился и напитался холодом. Флавий двигался быстрым шагом, все еще надеясь найти дорогу к холму. Один раз ему показалось, что саженях в пяти от него за стволами мелькает бесформенная тень, но как только он обернулся, мгла рассеялась. Через десяток саженей на краю зрения снова возникло черное пятно. Флавий резко повернулся и выстрелил. Из темноты, молотя крыльями воздух, выпорхнул тетерев. Пролетел над кустами и снова сгинул в сумраке.

Сплюнув от досады, Флавий зашагал наугад, лишь бы не стоять на месте. Похолодало так, что изо рта пошел пар. Через четверть часа дубы сменились березовым сухостоем. Далее дорогу преграждал овраг с вонючей стоялой водой, за ним начались ровные стволы осин. Под сапогом что-то звякнуло. Флавий наклонился, пошарил в листве и поднял пистоль. Одного взгляда хватило, чтобы узнать свое собственное оружие, оброненное после первого выстрела. Через десяток саженей показалась освещенная солнцем прогалина. В центре нее на плоском камне лежала стопкой сбруя. Трехпалый след тоже остался на месте, только вода в нем затянулась белесой коркой льда.

Флавий, озираясь, перезарядил пистоли и заткнул их за пояс. Осмотрел мох на окрестных деревьях и, как учил его в детстве отец, определил направление на север. Охотничьим ножом вырезал на стволе дуба подобие карты – отметил, в какую сторону шел, откуда вернулся и где находится кривой холм.

– Меня не проведешь! – громко произнес Флавий для храбрости.

Он поправил на плече сумку и зашагал в выбранном направлении.

Холод не отступал. Листья и стволы побелели от инея. Чтобы согреться, Флавий побежал. Снова замелькали вереницы дубов и осин, захрустел валежник под ногами. Флавий перепрыгивал через корни деревьев, пробирался сквозь заросли. Желудок свело от голода, пришлось на бегу доедать остатки сала и хлеба. По расчетам, лесу надлежало уже закончиться, но прошло не меньше часа, а холм так и не появился. Флавий продолжал двигаться, лишь бы не стоять на месте. Спустя еще час он перебрался через вонючий овраг и, собрав последние силы, вышел на прогалину со сложенной на плоском камне сбруей.

Сумрак сменился промозглой теменью. Флавий на ощупь собрал валежник и сложил костер. Достал из несессера огниво, зажег серник и поднес огонь к куску коры под сушняком. Смола вспыхнула, едкий дым ударил в ноздри. Оранжевые языки пламени с гулом рванулись вверх, объяв кучу хвороста. Флавий поднес к огню окоченевшие руки. «Леший крутит», – так бы сказали местные крестьяне, узнав о его злоключениях. Насоветовали бы вывернуть одежду и пятиться задом, дабы обмануть лесного хозяина.

«Смех смехом, а надо как-то выбираться», – размышлял Флавий, подкидывая в огонь ветки. Не замерзнешь, так с голоду