Гиблый уезд - Владимир Евгеньевич Чернявский

умрешь или попадешь в лапы трехпалого, кем бы тот ни был. Флавий вдруг вспомнил, как его наполняла сила отцовского медальона и как он припечатал им колоба. С таким оружием никакой монстр не страшен. Флавий вздохнул. Змеевика на груди нет, и нужно рассчитывать только на себя.

Он скрючился, пытаясь согреться, устало прикрыл глаза, но тьма под веками внезапно просветлела. Лицо его обдало влажным морским ветром, над головой пронзительно крикнула чайка, повеяло запахом водорослей и вяленой рыбы. Флавий огляделся. Он стоял на берегу небольшого полукруглого острова: песок, камни, скудная трава, едва заметная дорожка, петляющая на пригорок. На его вершине врос в землю приземистый сруб с подклетом из серых, покрытых мхом валунов. Вокруг острова, сколько хватало глаз, тянулось море. Быстрыми барашками пенились волны. Лишь на горизонте чернела тонкая полоска земли. Может, материк, а может, еще один остров, только побольше. Над водой простиралось тяжелое свинцовое небо. Табунами неслись чернильные тучи, лишь на западе сквозь рваные проплешины пробивались солнечные лучи. Гигантские столбы света опускались в воду, заставляя ее сиять и искриться.

Метаморфоза приключилась и с самим Флавием. Он стал выше и шире в плечах. На нем были высокие ботфорты, кожаные штаны и мундир военного кроя с двумя рядами блестящих медных пуговиц, с пояса, оттягивая широкий ремень, свисала сабля. Он привычным движением потянулся к лицу, пригладил невесть откуда взявшиеся усы и бороду и зашагал к срубу.

Саженях в пяти от крыльца тянулась плоская поляна с выложенными на ней белыми камнями с пол-локтя высотой. Приставленные друг с другом, они образовывали правильную спираль, похожую на пружину часового механизма. Каменный серпантин кругами сходился в центр фигуры. Флавий невольно залюбовался рисунком, словно уловив в нем неведомый доселе смысл, но тут же спохватился – не за этим он сюда приехал – и направился напрямик к дому, перешагивая через камни.

– Елена! – позвал он, потянув за ручку крепко сколоченной двери.

В полумраке сеней пахло травяной пылью. Флавий толкнул вторую дверь и переступил высокий порог горницы. Свет проникал в нее через три небольших оконца в бревенчатых стенах. Косые голубоватые лучи пересекали комнату и соединялись в центре, высвечивая на земляном полу блеклые квадраты. По правую руку от двери стояла беленая печь, расписанная угловатым орнаментом: вокруг объятого пламенем камня гарцевали красные кони. От печи, как водится, тянулись широкие полати. У дальнего окна примостился стол на толстых ножках, рядом с ним – пара табуретов и единственный добротный стул с высокой спинкой. Красный угол украшали свежие цветы, с потемневшей иконы смотрела семистрельная Богородица. Поперек горницы в несколько рядов тянулась конопляная пенька. С нее гроздьями свисали пучки засушенных трав. Флавий узнал только мать-и-мачеху, зверобой, полынь и пижму – редкое сочетание для берегов Белого моря. Ему пришлось нагнуться, чтобы пройти к дальней стене.

– Елена! – Он осторожно отворил дверь во вторую комнату.

Она оказалась небольшой, шагов пять в длину. Под единственным окном за прялкой сидела девушка лет восемнадцати в красном сарафане, расшитом золотыми цветами. Шею ее обвивали несколько рядов бус из крупного жемчуга, волосы скрывал кокошник, украшенный вышивкой и бисером. С висков к щекам свисали рясны из медных фигурок в виде птиц и животных.

У Флавия защемило в груди. Среди всех женщин эту он узнал бы в любой одежде и в любом возрасте. Юная мать выглядела нежнее и тоньше той, которую он запомнил при расставании. Флавий хотел броситься к ней и обнять, но чужое тело не дало ему сдвинуться с места. Он словно смотрел спектакль глазами одного из актеров.

– Елена! – шепотом повторил Флавий, шагнул к матери и опустился на колени. Дыхание сбилось, тот, кому принадлежало тело, мучительно подбирал слова. – Я не могу без тебя! – наконец произнес он хрипло.

Мать отложила пряжу, и ее тонкие пальцы взъерошили волосы Флавия. Он потянулся к ней. Рука его провалилась в пустоту, он дернулся, ища равновесие, и открыл глаза.

Костер почти догорел, едва тлеющие угли не давали тепла. Флавий поднялся и зябко поежился. Холод не думал отступать. Пальцы снова начали замерзать, при выдохе изо рта вырывалось белесое облачко пара. Флавий, хмурясь, вывернул плащ наизнанку и натянул на себя. Расправил плечи и шагнул спиной назад, потом еще раз и еще. На десятом шаге он споткнулся и чуть не упал. «Глупость какая!» – Выпрямился и снова осторожно попятился.

Через полчаса рачьего шага воздух заметно потеплел и добавилось света. Флавий отшвырнул головешку. Руки его больше не мерзли, иней исчез со стволов деревьев, из листвы доносился птичий свист. Флавий задвигался быстрее и в очередной раз споткнулся. Взмахнув руками, он перекатился через куст боярышника и выпал на край вспаханного поля.

* * *

Солнце красным яблоком висело над лесом. Дул теплый ветерок. На другом конце пахоты пальцами великана тянулись в небо тополя. Под ними желтыми огоньками светились окна хутора, словно глаза гигантского зверя. Флавий, шатаясь, добрел до плетня, вцепился в ивовые прутья и перелез во двор. Собаки подняли крикливый гвалт. Дверь хозяйской хаты скрипнула, на пороге появилась Хивря в платке с узлом на лбу и с руками по локоть в муке. Лицо ее удивленно вытянулось.

– Нагулялися? – Хозяйка наконец изобразила улыбку. – Скоро хлопцы вернутся, будем ужинать. – Она завертела головой. – Ой! А где же, пан, ваша коняка?

Флавий молча нырнул в дверь своей хаты. Не зажигая сальника, скинул на пол плащ и, не разуваясь, плюхнулся ничком на тюфяк. Застонал, наслаждаясь домашним теплом и нехитрым уютом. Тело болело, будто он попал в жернова. Голод не давал закрыть глаза и уснуть, не думая о случившемся и о том, что делать дальше. Флавий уже понимал: с хутора он не уедет, пока во всем не разберется. Не хотелось чувствовать себя жуком, носимым неведомой силой. Даже у чуда есть причины, а если так, то его можно изучить и понять. Флавию представился отец за рабочим столом. Старший Ушаков одобрительно кивал, мол, «Я в тебя верю».

Со двора донеслось многоголосое мычание, глухое позвякивание ботала, крики, смех и звонкие щелчки кнута. Хуторяне гнали скотину домой. Когда шум стих, Флавий рывком поднялся, стряхнул с мундира налипшую солому и зашагал в хозяйскую хату.

Хивря, как обычно, стояла у печи, за столом сидели трое, но вовсе не те, кого Флавий ожидал увидеть. Место мальца занимал безусый парубок. С другого угла подбоченился стриженный под горшок сорокалетний крепыш, а между ними – дряхлый старик с трясущимися руками. Казалось, Флавий перенесся в прошлый вечер, когда только приехал