Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

У талисманов, которые та изготавливает, ограниченная область действия, да и попадать ими в монстров крайне неудобно. Но стрелы – вещь прекрасная и универсальная. Шэцзин, с ее гибким змеиным телом, легко сможет забираться на любые возвышенности и атаковать оттуда, не беспокоясь о собственной безопасности.

Даже если алое море обращает летающих существ – на голых костях и обрывках плоти далеко не улетишь. Они так же ползают по земле, как и все остальные.

– Юй-цзе, спасибо огромное! – радуется Вэйянь, когда у нее получается попасть в центр мишени несколько раз подряд.

– Рада помочь, – улыбается Цинъюй.

Следующий рассвет снова ознаменовывается тревожным колоколом. Во время третьего сражения Вэйянь, забравшись на высокое дерево, поражает с десяток монстров стрелами, и Цинъюй чувствует себя удовлетворенной. Она много чему учила птенцов, когда была свободна от обязанностей в клане, и всякий раз, когда наставляемый демонстрировал достижения, это наполняло сердце гордостью.

Байцзин, прежде усиленно делавший вид, что крылья ему даны исключительно для красоты, впервые решается вместе с Цинъюй атаковать не с земли, а с воздуха. Его крылья поистине огромные. Если бы они не сражались на открытом пространстве, он бы, наверное, даже не смог до конца раскрыть их. Цинъюй никогда прежде не видела инлунов в полете, и короткого взгляда на Байцзина хватает, чтобы она почти отвлеклась и умудрилась пропустить атаку монстра.

Почему вообще в самой гуще боя ее хоть что-то оказалось способно отвлечь? Она что, резко записалась в желающие умереть раньше того дня, когда придется отдать жизнь ядру?

Им почти не удается перевести дух перед четвертым сражением. Они едва добираются до столицы, и у ворот их уже встречает императорский гонец: еще одно крупное нападение недалеко от места, откуда они только что вернулись. Они все устали, Байцзин едва стоит на ногах, хоть и старается этого не показывать, – но его, все еще держащего спину ровно, а меч твердо, снова бьет мелкой дрожью. И моргает он медленно, заторможенно, словно может свалиться без сил в любой момент.

Цинъюй уже открывает рот, чтобы возмутиться: в их планы вообще входит хоть немного беречь избранных?

А потом до нее доходит. Их просто используют. Прежде чем они отправятся на сражение с божеством, императорский двор хочет посмотреть на границы их возможностей: так ли избранные хороши, как их всегда описывают? А если в какой-то момент они перестанут справляться, с монстрами наверняка отправят разбираться обычных воинов. И кого-то из них потом вновь придется добивать в лазарете. Или еще раньше.

Раненых пятеро. Двое из них – братья-инлуны с зеленой чешуей, один из которых заслонял собой другого до тех пор, пока ему не разодрали горло. Обоим пронзают сердце прямо у ворот, пока трясущийся, едва борющийся с тошнотой гонец скрывает это зрелище от глаз случайных горожан полой широкого плаща.

Только теперь смерть несет не меч Цинъюй, а копье Шуанъина, быстрое и точное.

Цинъюй с трудом глотает едкий, кислый ком, пораженная циничной расчетливостью императорского двора по отношению к избранным. Их испытывают, как новый дорогой клинок после ковки, проверяют остроту лезвия, баланс и практичность в бою. Их кровь – всего лишь удобный инструмент. Их тела – всего лишь пища для священного ядра, почти готовая к употреблению. И, похоже, императорскому двору кажется, что она станет только вкуснее, если будет пропущена через жернова боя.

Цинъюй не ожидала подобного, когда шла сюда, и реальность бьет по голове тяжело и глухо. Они и своего бывшего принца сделали живым мясом. Его, воспитанного в тепличных условиях, толкнули прямо к чудовищам алого моря, которых он, похоже, до этого никогда и не видел. Даже хрупкая Вэйянь прежде сталкивалась с монстрами, хоть и всегда сочувствовала им.

– Они ведь когда-то были такими же, как мы, – сказала она однажды во время тренировки по стрельбе из лука. – Как подумаю, что кого-то из них могла знать, слезы на глаза наворачиваются. Каждый раз. Но я понимаю, что сейчас они даже не живые существа, что я должна сражаться с ними, должна убивать. Вы не подумайте, я ведь уже делала это, просто их было не так много, и я… справлялась с одними талисманами.

Их всех не предупредили, что они будут использованы еще где-то, кроме своей непосредственной миссии. Не сказали, что им придется сражаться на износ, лишь бы кто-то там вышестоящий – Цинъюй не хочет верить, что это желание самого императора, – оценил, насколько они сильны. И Байцзина, подготовленного, может быть, физически, но абсолютно точно не морально, жаль даже больше остальных.

Четвертого сражения Цинъюй почти не помнит. Если отвлекаться на усталость, то она овладеет телом, и тогда уже не получится снова собраться – а это превратит Цинъюй из хищника в добычу. Перед глазами все мешается: кровь, гниющая плоть, блеск оружия. Вопли монстров уже постоянно звучат в ушах. Цинъюй отдается во власть годами наработанных движений, не осознавая толком боя вокруг себя.

До тех пор пока не видит боковым зрением, как Байцзин медленно заваливается набок. И удерживается на ногах только потому, что резким движением втыкает в землю собственный меч.

Цинъюй оказывается около Байцзина за мгновение до того, как очередное чудовище бросается вперед, почуяв слабость жертвы. Окровавленная, полуразложившаяся голова отделяется от тела даже слишком легко, словно лезвию не пришлось перерубать позвонки. Байцзин в сознании, глаза открыты, но взгляд мутный, плавающий. Он растерянно, непонимающе моргает, посмотрев на Цинъюй, словно не узнает ее. Судорожно выдыхает, беззвучно шевелит губами.

А потом, качнувшись, отпускает рукоять меча и, потеряв опору, практически падает Цинъюй прямо в руки.

Он холодный. Настолько, что она чувствует даже сквозь одежду, не прикасаясь к коже. Это пугает. Цинъюй, не поворачивая головы, ставит над ними печать защитного купола, присаживается и осторожно укладывает голову и плечи Байцзина на собственные колени. Инлуны – более склонные к энергии ян[14] создания, чем фэнхуаны, но, если она передаст немного своей ци[15], вроде бы навредить не должна.

– Цинъюй, все в порядке? – окликает Шуанъин, не глядя протыкая глотку очередному чудовищу. Он единственный, кто не выглядит уставшим, но то, как пальцы всего на мгновение теряют контроль над древком копья, Цинъюй успевает заметить.

Разумеется, никто из них не сделан из железа и стали.

Она отмахивается: мол, справлюсь сама. И, коснувшись запястья Байцзина, бледной ледяной кожи, осторожно пускает в его меридианы[16] немного ци. Взгляд Байцзина блуждает, ни на чем не останавливаясь, он часто поверхностно дышит, приоткрыв рот. Цинъюй впервые ощущает ком в горле и холодный тугой узел, свернувшийся