Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

использованности, которое снова накрывает ее горькой волной. Она убивала, чтобы доказать кому-то там, что достойна сражаться с божеством. Убивала, чтобы позволить упокоиться тем, кто стоял с ней плечом к плечу, уверенный, что она, избранная, сумеет защитить.

Цинъюй не смогла.

Потому что она не всесильная. И никто из них пятерых не всесильный. А императорский дворец посылал своих воинов на верную, почти неминуемую смерть. На такие полчища монстров должны отправляться более крупные отряды. Не будь избранных, Цинъюй уверена, по сигналу тревоги было бы выделено не менее тридцати человек и шэньшоу. Скорее всего, даже больше.

Они потеряли за четыре сражения семнадцать воинов. Семнадцать несчастных, которые даже похоронены нормально не будут.

Не потому ли Байгуан был столь мрачен, что действительно не сам выбирал подобный порядок и не одобряет его, но отчего-то не может ничего изменить? Цинъюй все еще упорно кажется, что на него надавили.

Сегодня всего лишь восьмой день, как Цинъюй находится здесь, а она уже предпочла бы поскорее оказаться перед священным ядром. Она будто зажата между жерновами огромной мельницы, отчаянно пытающейся перемолоть ей кости. Дворцовые игры в такое время… безумная бессмыслица. Хорошо, что на ее месте не оказался Хэнсин. Он, с его неуместным честолюбием, непременно полез бы разбираться.

Цинъюй, как никогда, сложно улыбаться с утра, но она зачем-то делает это, когда встречает Байцзина по пути в трапезную, твердо намереваясь снова вытребовать у кухни хоть какой-нибудь алкоголь. Бывший принц, упражняющийся с мечом, выглядит, как всегда, аккуратно, опрятно и изящно, но под глазами у него заметные темные круги, а движения скованнее обычного. Цинъюй сама не замечает, как окидывает его тревожным взглядом.

– Я думала, вам с головой хватило вчерашнего боя, бывшее высочество Байцзин, – окликает Цинъюй с легким смешком, стараясь не думать, насколько цинично может звучать ее фраза.

Байцзин, не дрогнув, замирает посередине очередной фигуры и плавно опускает меч. Стиль инлунов очень медлителен и текуч, как водный поток. Цинъюй, привыкшая к резким размашистым взмахам клинков, не представляет, как подобные степенные движения могут быть опасными. Но она видела. Уж точно не ей сомневаться, что могут.

– Поддерживать мастерство следует всегда, – мягким тоном отзывается Байцзин, повернувшись к ней. – Тем более во время вчерашнего сражения я показал себя не лучшим образом.

– Так ведь больше сражений не будет.

– Если я не могу справиться с чудовищами алого моря… как же мне быть уверенным, что от моей руки падет божество?

Цинъюй решает не спорить с его очередным самобичеванием.

Она едва ли видела Байцзина с распущенными волосами за прошедшие тяжелые дни. Только тугой пучок, чтобы не мешали, не цеплялись, не делали уязвимым. Чуть распушившиеся от влажного осеннего воздуха пряди делают его лицо более юным, но все равно не могут спрятать по-взрослому заострившиеся, ожесточившиеся черты. Всего за несколько дней он словно прожил несколько лет, хлебнул большими глотками едкой горечи боя и чужих смертей.

– Вы пропустили утреннюю трапезу, – с легким беспокойством в голосе замечает Байцзин, убирая меч в ножны.

– Сон показался мне более привлекательным, чем еда, – смеется Цинъюй. – Я как раз направлялась хорошенько наполнить желудок.

Его волнение даже приятно, хоть и странно – кто в здравом уме будет думать о том, не пропустила ли посторонняя самка завтрак?

– Цинъюй, вы не возражаете, если я… – Байцзин неловко запинается, – если я в благодарность за вашу помощь приглашу вас разделить со мной полуденную трапезу в городе? Мне известно одно заведение с достойным качеством подачи блюд.

Цинъюй внезапно хочется расхохотаться в голос – от формулировки и от предложения в целом. Но сейчас она при всем желании не смогла бы это сделать, не вступив в жесточайшую драку с собственной совестью. Байцзин, похоже, действительно встревожен и задет тем, что случилось с ним вчера, его лицо предельно открыто и искренне, даже рожки, кажется, чуть мерцают изнутри, когда он выжидающе, с надеждой смотрит на Цинъюй.

В конце концов, ей все равно, где именно напиваться, так что она соглашается.

Других избранных не видно: то ли застряли в своих покоях еще дольше самой Цинъюй, то ли разбрелись по столице. Байцзина она предпочитает не спрашивать. Ей приходится надеть сапоги, привести в порядок одежду и прическу – прежде она лишь кое-как накинула поверх спальных одеяний один слой и небрежно сделала высокий хвост.

Байцзин ведет ее в небольшое одноэтажное заведение неподалеку от дворца. Действительно достойное: помещения чистые и аккуратные, оформлены в светлых тонах и скромно, но со вкусом украшены, а слуги вежливы. Байцзин с безукоризненной учтивостью сам делает заказ: совершенно разные блюда для себя и для Цинъюй. Она удивленно приподнимает одну бровь в безмолвном вопросе.

– Во время общих трапез я заметил, что вы предпочитаете острую пищу, – поясняет Байцзин. – Однако для меня такое не подходит. Блюда при императорском дворе готовили гораздо более… сдержанными, чем те, которые вы изволите обычно выбирать.

– Кошмар, – цокает языком Цинъюй. – Какая может быть еда без специй? – и, повернувшись к слуге, добавляет: – Еще, будьте добры, принесите кувшин вина. Самого лучшего, что у вас есть.

Лицо Байцзина на мгновение приобретает странное выражение. Бывшие наследные принцы не жалуют алкоголь?

Они не разговаривают, потому что оба, по всей видимости, не имеют представления, о чем говорить. В последние несколько дней их жизнь целиком и полностью состояла из сражений, а обсуждать подобное за столом отвратительно. Байцзин выглядит немного отстраненным и потерянным, блуждая взглядом по помещению, и Цинъюй не берется представлять, что творится в его голове. Грудь наполняет что-то мягкое с оттенком горечи, похожее на сочувствие. И уважение.

Для принца, выброшенного из размеренной дворцовой жизни в сумасшедшую круговерть событий, он потрясающе неплохо держится. Не теряет достоинства, не впадает в истерику. Хотя, наверное, перемалывать все внутри себя – тоже не есть хорошо. Вот сама Цинъюй занимается этим всю жизнь, сколько помнит себя, после смерти родителей, и кому от этого лучше стало?

Уж точно не ей самой.

Когда приносят еду и алкоголь, пить Байцзин категорически отказывается. Цинъюй, впрочем, ничуть не обидевшись на причуды бывшего высочества, разделывается с кувшином в одиночку, выпивая его практически залпом прямо из горла еще до того, как попробует хоть одно блюдо. Вино действительно весьма хорошее, сладкое, грушевое, и к тому же неплохо бьет в голову. Возможно, оно крепче, чем кажется по вкусу. Или дело в том, что Цинъюй сегодня еще ничего не ела.

Борясь с легким головокружением, она смотрит на Байцзина, аккуратно расправляющегося со своей порцией. Его блюда кажутся поразительно бледными по сравнению