Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

не виноват, – заверяет Байцзин, тщательно подбирая слова. – Эти сражения и правда дались мне тяжело, но я выдержал и стал сильнее. Даже если в них не было необходимости, они позволили мне лучше понять, что мир вокруг отличается от той реальности, в которой я был воспитан.

– Ты… – Байгуан запинается, что несвойственно для него, – ты в порядке? Вчера мне показалось, тебе было плохо. И воины, сопровождавшие вас, доложили, что Цинъюй-гуньян пришлось использовать передачу ци прямо во время боя.

– Я уже восстановился,– уклончиво отвечает Байцзин. Брат и так беспокоится, не стоит волновать его еще больше рассказом о том, насколько было плохо.

Байгуан на мгновение прищуривается. Скорее всего, он понимает, что ему недоговаривают, но продолжать расспросы, если собеседник не желает давать прямой ответ, считается неэтичным. Иногда Байцзин поистине благодарен тем, кто придумал подобные правила. Иногда – ненавидит их.

– Цинъюй-гуньян помогала тебе? – спрашивает Байгуан.

– Да, – кивает Байцзин. – Я благодарен ей за поддержку. Она… единственная, кого не смущает мой статус.

Взгляд Байгуана, все еще растрескавшийся и очень хрупкий, немного смягчается и теплеет. Он глубоко вдыхает и медленно, дрожаще выдыхает, прикрыв веки. Снова потирает переносицу, потом соскальзывает пальцами вниз и останавливает руку у подбородка. Зыбкая тень все никак не исчезает с его лица, но Байцзин уже не в силах сделать и сказать еще что-либо, чтобы успокоить бурю в душе брата.

– Я рад, – наконец произносит Байгуан. – Непременно передай ей мою признательность при случае.

– Могу ли я задать брату вопрос? – осторожно интересуется Байцзин. – Это также связано с Цинъюй-гуньян.

Байгуан кивает, едва уловимый интерес появляется в его глазах. Байцзин, с трудом подбирая выражения, пытается описать все то, что испытывает последние несколько дней. Слова кажутся слишком неуклюжими и пустыми, они ничего не способны донести в полной мере – когда дело доходит до выражения чувств, все до единого уроки красноречия оказываются бесполезны. Но Байгуан слушает внимательно, слегка поглаживая большим пальцем подбородок.

– Что мне делать? – спрашивает Байцзин почти отчаянно, закончив говорить.

– Просто позволь себе любить, – отвечает Байгуан – и впервые за весь их разговор слегка приподнимает уголки губ. – Это единственный совет, который я могу тебе дать.

Байцзин теряется и несколько мяо стоит неподвижно, подобно статуе. Слова брата что-то переворачивают внутри него, делая пустым и странно легким, подобно тонкому полупрозрачному листу, подхваченному ветром, – или перу, опустившемуся на поверхность воды, почти не всколыхнув ее.

Любить?

Так, значит, чувство, тревожащее его душу,– это любовь?

Они говорят еще немного, после чего Байцзин, поклонившись, покидает дворец. На парадное крыльцо он выходит, ощущая себя чашей, наполненной до краев – только тронь, и чистейшие холодные капли выплеснутся наружу. До зуда под кожей хочется прямо сейчас встретиться с Цинъюй, но он знает, что, скорее всего, без необходимости вставать рано она проспит очень долго. А лучшим способом успокоить чувства для него всегда были упражнения с оружием.

Выпрямить спину, расправить плечи, скорректировать положение локтей. Байцзин уже понял, что во время реального боя это не имеет большого значения, но во время тренировки хочется выполнить все приемы идеально. Поднять клинок. Медленно перенести вес, сделать широкий взмах, провернуть меч в кисти. Разворот. Более ограниченный взмах, провести клинок по кругу…

Цинъюй прерывает его посередине очередного приема. Она выглядит уставшей и как будто бы немного печальной, хотя улыбается как обычно.

Байцзин решается и приглашает ее в одно из заведений в городе – пусть Цинъюй и не знает, что значит подобный жест для инлунов, пусть представления не имеет о том, как один только ее взгляд заставляет его спокойствие обратиться бурной рекой. Байцзин твердо решает последовать совету брата и позволить себе любить.

Даже если Цинъюй, такой свободной, это не нужно.

Но во время трапезы она, раскрасневшаяся от вина, еще более прекрасная, вдруг смотрит на него долго-долго, завороженно, и зрачки топят радужку, делая глаза почти черными. Ее губы алые от острой еды. Цинъюй быстро облизывает их, заставляя Байцзина судорожно сглотнуть и медленно отвести взгляд, чтобы не потерять самообладание, на котором он каким-то чудом продолжает держаться.

Она предлагает перейти на «ты».

Он, не помня себя от счастья, но пытаясь выглядеть спокойным, соглашается.

Байцзин не понимает, как можно не опьянеть после целого кувшина вина, но Цинъюй ведет себя почти так же, как обычно. Только еще чуть более расслабленно и раскованно. Они проводят остаток трапезы молча, в непривычной и поразительно громкой рядом с Цинъюй тишине. Байцзин словно шагает по тонкому краю пропасти, у которой не видит дна, но его отчего-то не пугает перспектива упасть.

Цинъюй предлагает прогуляться по городу, и он не возражает. Даже если бы хотел – наверное, не смог бы. Ее шаги легки и пружинисты, она держится чуть впереди Байцзина, все время смотрит по сторонам, задерживаясь взглядом на ларьках уличных торговцев, и глаза ее сияют – кажется, искренней радостью, а не имитирующим ее стеклом.

Байцзин ощущает что-то огромное внутри. Что-то, что плещется водой уже у самого горла, – один шаг вперед, и под ногами ничего не останется. Сердце стучит так громко, что кажется, будто его слышно на десятки и сотни ли вокруг.

– Бывшее высочество,– улыбается Цинъюй.– Бывшее высочество, давай купим сладости? Ты не хочешь танхулу[25]?

Но Байцзин уже замер у прилавка с гребнями для волос. Его внимание привлекает простой деревянный гребень, изящный, с резьбой в виде птичьих перьев и тонких веточек с мелкими круглыми ягодами – гранатовые аккуратные камни плотной россыпью. Цинъюй подошел бы красный. К ее фарфоровой коже, к густо подведенным черной краской глазам, к алеющим от острого губам.

– Ты меня слышишь? Бывшее высочество! – окликает Цинъюй.

Байцзин, дрогнув плечами, вскидывает на нее взгляд. Он застыл посреди улицы, а она смотрит на него, опять неприлично не прикрывая широкую улыбку рукавом. И мир кружится, кружится, кружится, сходясь в узкий тоннель, в котором не остается ничего, кроме ее яркого силуэта. Черного, но будто искрящегося изнутри – брызгами света по краям, отзвуком звонкого голоса и почти невидимыми морщинками в уголках глаз.

– Да, – кивает Байцзин, с трудом вспоминая, о чем она до этого спрашивала. – Да, буду.

Цинъюй смеется, поднимая плечи, и подскакивает к уличному торговцу, чтобы купить им танхулу. Байцзин даже не знал, что у нее есть деньги, – за трапезу платил он. Немолодой мужчина, продающий гребни, чуть склоняет голову набок и смотрит на него как будто понимающе. Молча. Выжидающе. Так странно среди шумных торговых рядов.

Байцзину хватает всего нескольких мяо, чтобы принять решение.

– Вот, держи! – скоро