Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

спиной, она увидела бы на его лице поистине глупое выражение. Щеки заливает жар. Не сдержавшись, он протягивает руку вперед и касается перьев. Они мягкие, гладкие и блестящие, как чернила. Опомнившись, Байцзин отдергивает пальцы, будто дотронулся до горячих углей. Цинъюй оказала ему огромную честь, позволив увидеть свои крылья практически полностью раскрытыми вне боя. Он не должен позволять себе лишнего.

Достаточно и того, что она готова быть рядом. Готова, как сама сказала, отвечать на его чувства, пока он позволяет, – а значит, Байцзин возьмет все, что она сочтет нужным дать.

– Ты мне его собирался подарить? – вдруг спрашивает Цинъюй.

– Его? – недоуменно моргает Байцзин.

– Гребень. Тот, что у тебя в рукаве. Он бы сейчас как раз пригодился, знаешь.

И снова смеется. Байцзин протягивает ей гребень в подрагивающей ладони, старательно не поворачивая голову, пряча взгляд. Пальцы Цинъюй, теплые, почти горячие, задерживаются на его коже, проводят коротко по отполированному дереву, прежде чем принять подарок. Байцзин ощущает себя пятнадцатилетним юнцом, которому не хватило духу вручить его самому.

Цинъюй не произносит слова «спасибо».

Байцзину это и не нужно.

Она аккуратно снимает его гуань, кладет рядом на камни и осторожно перебирает волосы Байцзина, заостренными ногтями мягко почесывая кожу головы. От тепла и этих монотонных движений накатывает вязкая дремота. Байцзин занимает себя разглядыванием слегка подрагивающих перьев, чтобы не поддаваться ей.

– Цинъюй, – окликает он негромко, – я могу задать вопрос?

– Конечно, – отзывается она тут же.

– Тебе никогда не бывает печально, что после твоей смерти… чернокрылых фэнхуанов не останется вовсе?

– Нет, – уверенно отвечает Цинъюй, словно знала, что он когда-нибудь задаст этот вопрос, и уже готовила на него ответ. – Я горжусь своим цветом перьев, но он уже принес мне много несчастий.

Она какое-то время молчит. Ловкие пальцы принимаются проводить гребнем – теперь ее гребнем – по прядям Байцзина от макушки до самых кончиков. Согласно правилам инлунов, к волосам прикасаться могут либо близкие, либо слуги – но никто еще, даже брат, никогда прежде не был столь же бережен, как Цинъюй.

– Может быть, я и правда пьяна, но я никому не рассказывала этого, – вдруг начинает говорить Цинъюй. – Мои родители были лекарями и мастерами иллюзий. Кроме меня, у них было еще двое сыновей. Моих младших братьев. Мы жили в отдалении от основной деревни, потому что многие лекарства при приготовлении… ну, мягко говоря, пахнут не лучшим образом.

Ее руки не замирают ни на мгновение, но начинают мелко дрожать. Байцзин жалеет, что задал вопрос, и уже открывает рот, чтобы остановить Цинъюй – нельзя, неприлично, неэтично, не положено, – но она продолжает ровным, безжалостным тоном, каким говорят о давно минувшей боли:

– Мы, дети, учились определять болезни, готовить лекарства. Делать талисманы. Все было хорошо, – ее голос срывается. – Но однажды я ушла рано утром за травами, а когда вернулась… дом уже горел. Они не успели вылететь. Никого не осталось. Только я. И мои крылья… всегда напоминают мне об этом.

Байцзин молча закрывает глаза и рвано втягивает воздух – под веками печет. Он не знает, что ответить. Слова лишние – он сам потерял мать и отца, но даже не помнит их толком и не может разделить ее горе.

Цинъюй тихо заплетает его волосы в косу.

Настолько тихо, что слышно, как падают с ветвей деревьев сухие хрусткие листья.

Глава 5

Когда соприкасаются кожа и перья

Когда-то Цинъюй думала, что любит своего шиди. Так, как ему хочется, – той медленно зреющей в глубине сердца любовью, которая потом способна связать года и даже века, той нежной привязанностью, которая теплом и светом цветет под ребрами.

Но в ночь перед тем, как покинуть деревню, она вдруг невероятно отчетливо поняла: он всегда был для нее всего лишь младшим братом.

Она любила его как шицзе, может быть даже как мать, которой он никогда не знал. Но не как самка. Никогда.

– Шицзе? Мне нужно называть а-Юй[26] шицзе? – спросил Хэнсин в четыре года, нечетко проговаривая слова.

Его отец тогда еще был жив – он посмеялся и показал сыну, как нужно правильно поклониться перед своей шицзе. Хэнсин, маленькое лучистое солнышко, старательно сложил ладошки и согнул спину – сильнее, чем положено. А Цинъюй, детеныш, только-только лишившийся родителей, впервые за долгое время вместо бесконечной пустоты почувствовала слабое тепло в груди.

– Шицзе, шицзе, смотри! – восклицал Хэнсин, когда ему было семь, первый раз попав из лука в мишень.

Цинъюй, уже четырнадцатилетний подросток, которого научили сражаться наравне со взрослыми, улыбалась и ерошила ему еще короткие, по плечи, волосы. Хэнсин смеялся – маленькие пока крылья трепетали на свету красно-рыжим пламенем, таким же ярким, как он сам. Его отец в тот день отправился на бой, с которого уже никогда не вернется. Но Хэнсин об этом еще не знал.

– Шицзе, я поймал! Я поймал! Сам! – Хэнсин, держа в руках убитого кролика, выглядел очень гордым собой.

Ему было десять, он едва оправился после гибели отца и начал тренироваться с удвоенной силой, чтобы стать «таким же сильным, как он». Руки Хэнсина перепачканы кровью, на лице подсохшие буроватые мазки, а шкурка несчастного животного «попорчена» – вместо того чтобы попасть в голову, Хэнсин изодрал кролику почти весь живот. Но это была его первая добыча, и Цинъюй хвалила его, а мясо они потом разделили на двоих.

– Шицзе, посражаешься со мной? – неловко попросил однажды тринадцатилетний Хэнсин, держа в руках свои парные клинки.

Несмотря на робость в голосе, взгляд его горел упрямой решимостью. Цинъюй понимала, что он будет уговаривать ее до тех пор, пока она не согласится, – хотя сражаться с ней Хэнсин явно был еще не готов. Она не поддавалась. Не жалела его. Она делала все так же, как если бы перед ней был равный по силе противник. В конце концов Хэнсин оказался на земле с прижатым к горлу клинком. Но на следующий день повторил свою просьбу.

– Шицзе, это что, серебро? Ты избранная? – с благоговением произнес Хэнсин, когда Цинъюй впервые показала ему собственную изменившуюся кровь.

Ему было шестнадцать, он уже весьма хорошо сражался и даже почти никогда ей не проигрывал. Цинъюй нервничала, нож дрогнул в ладони, и порез получился неровным. Хэнсин смотрел на нее так, будто она вдруг стала величайшим живым чудом на свете, в его глазах было столько обожания и восторга, что они могли бы затопить