Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

Они с Байцзином знакомы тринадцать рассветов. Венчание – поспешный, просто невероятно опрометчивый шаг с его стороны, и виной всему, возможно, отчаяние. Он впервые встретил самку, в которую влюбился, и больше подобного в его жизни, короткой, как тонкая горящая свеча, никогда не повторится. При всей наивности Байцзина, при всей его оторванности от реальной жизни он наверняка понимает это.

Неужели решил забрать все, что сможет взять?

– Я знаю, – повторяет Байцзин, – ибо у инлунов принята схожая традиция. Если ты возражаешь, то можешь прямо сейчас сложить крылья и уйти в покои.

– Я просто боюсь, – нервно смеется Цинъюй, – что твой старший брат будет очень сильно против. Не хотелось бы заслужить гнев самого императора.

– Даже брат не имеет права спорить с венчанием, – уверенно произносит Байцзин. – Никто не имеет.

Цинъюй должна сложить крылья. Обязана. Байцзин даже не ее вида, и то, что он делает, слишком импульсивно и необдуманно.

Но бешено стучащее сердце кричит шумом пульса в виски: нет, нет, ни в коем случае! У Байцзина серьезное и одновременно уязвимое, ранимое выражение лица, а еще этот странный румянец на скулах. Странный, потому что не розовый из-за цвета крови. А Цинъюй застывает, глядя на него.

Венчание, которое всегда казалось ей чем-то торжественным, важным, церемониальным, – на самом деле состоялось прямо сейчас, вот так просто, нелепо, когда она стоит чуть ли не по колено в воде, да и вообще практически раздета и с распущенными волосами. Без предварительной договоренности. Без подготовки. Взяли – и расправили друг перед другом крылья.

И как будто Цинъюй должно быть не все равно, как будто она обязана хоть немного задуматься о том, что они творят. Но Цинъюй смотрит на Байцзина, слишком идеального даже сейчас, в этой абсурдной, несуразной ситуации, и все ремни, которыми она пыталась кое-как починить и удержать на месте собственное самообладание, лопаются, как кожура спелых, налившихся соком плодов по осени.

И ей вдруг становится абсолютно на-пле-вать.

Она просто не в состоянии думать об этом прямо сейчас.

Цинъюй захлебывается тем огромным, ослепительным, искрящим чувством внутри себя, которому сполна так и не дала волю. Давится собственным пламенем. Сгорает в нем, не в силах потушить пожар в груди. Байцзин смело преподносит ей собственное сердце, трепещущее, яркое и безумное в своей искренности, а она не выдерживает – принимает его, сжимает в ладонях пылающий горячий комочек и заново вспоминает, как дышать.

Если Байцзин решил получить от последних дней своей жизни все, что может, Цинъюй сделает то же самое. Она шагнет к священному ядру счастливой. Любимой и любящей. И пусть эта любовь испепелит ее одновременно с голодным сиянием, желающим крови и плоти избранных. И будет не больно. Совсем не больно. Наверное.

Воздух, жгучий и терпкий, несмотря на холод вокруг, едва входит в легкие. Их с Байцзином разделяет всего три шага, это совсем немного. И Цинъюй не складывает крылья – наоборот, направляет их вперед, касаясь кончиками маховых перьев гладкой белой драконьей кожи. И застывший Байцзин делает рваный, поверхностный вдох. От его радужки остается лишь едва заметное тоненькое кольцо.

– Ты сам напросился, бывшее высочество, – смеется Цинъюй, почти не боясь и не думая, что этот смех заставляет ее задыхаться. А потом называет Байцзина так, как прежде никогда не называла: – А-Цзин.

– А-Юй, – выдыхает тот едва слышно.

У него сияют глаза, и Цинъюй вдруг чувствует даже не радость – странное, невесомое блаженство, охватывающее тело. Она ступает вперед – мокрая ткань юбки облепляет второй кожей и сковывает движения, но Цинъюй не обращает внимания. Байцзин, не отводя взгляда от ее лица, как зачарованный, заходит к ней в воду одним коротким размашистым шагом, прямо в сапогах и своих многослойных одеждах, кончики его крыльев поднимают волну, заливающую ноги по самые бедра.

Цинъюй не знает, насколько чувствительны крылья у инлунов, но, похоже, Байцзину приятно, когда кончики перьев скользят по коже. Они оказываются словно окружены куполом – белое и черное, холодное и почти обжигающе горячее, гладкое и мягко-пушистое, а над головами низкое, ясное, прозрачное до пустоты осеннее утреннее небо. И больше ничего. Целый мир стирается, гаснет, перестает существовать.

Стук сердца заменяет остальные звуки. Цинъюй протягивает руку, чтобы дотронуться до щеки Байцзина, провести вдоль скулы, по прохладной мягкой коже без единого признака щетины. Он дышит шумно и быстро, будто борясь с собой, отрывисто хватает воздух, когда кончики ее острых ногтей соскальзывают к подбородку. Цинъюй почти нравится видеть легкое безумие в его глазах. И то, как дыхание тяжело срывается с приоткрытых губ.

Чистый, как нефрит, бывший наследный принц, невинный, нетронутый цветок, распахнут перед ней и почти порочен, а взгляд его голоден, как у зверя. И глубок, как самая темная бездна, как черный водоворот прямо под ногами, куда не захочешь – а все равно упадешь, не успев сделать и шага.

Цинъюй проваливается с улыбкой.

– Ты… – выдыхает Байцзин рвано, – можешь пожалеть, если продолжишь.

– Я не пожалею, – отзывается Цинъюй.

Поздно, поздно, поздно…

Шага назад уже не будет. Сожалений тоже.

Байцзин после ее слов точно сходит с ума. Окончательно сократив расстояние между ними, он наклоняется, подхватывает Цинъюй под бедра и, приподняв, рывком усаживает на бортик купальни. От неожиданности она обхватывает его шею и прерывисто втягивает воздух. Кожу сквозь ткань юбки обжигает холодом камня, но, кажется, он мгновенно нагревается от того, насколько раскалено сейчас тело Цинъюй, потому что спустя пару мяо она уже не чувствует совершенно никакого неудобства.

Склонив голову, Байцзин припадает губами, сухими и теплыми, к ее шее. Между ними больше нет ни цуня, он неловко, отрывисто ведет поцелуями до линии подбородка, смазанно касается уголка губ – внутри у Цинъюй все вспыхивает жаром, она плавится, одной рукой зарываясь в его волосы на затылке, а другой сжимая одежды на спине. Что-то трещит. Кажется, ткань от ее ногтей. Плевать. Там столько слоев, что кожу она не достанет.

Этот недопринц все свои девятнадцать лет жил как игрушка и нормальных самок в глаза не видел – где он, девственник, такого нахватался? Ему что, где-то удалось найти картинки весеннего дворца?

Впрочем, все равно.

Ей слишком хорошо.

Цинъюй делает еще одно внезапное открытие: когти и клыки у инлунов удлиняются и заостряются не только в гневе, не только во время боя, как она неоднократно наблюдала. Байцзин случайно прокусывает собственную губу. Чуть отстранившись, быстро слизывает