Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

самой, которую подарила Цинъюй. Байцзин знает, что на них теперь остался запах друг друга, – вкупе с тем, что они носят взаимно сделанные подарки, ничего не может кричать об их связи громче. Разве что прямое заявление во всеуслышание.

Конечно же, Байцзин никогда себе такого не позволит. Но если Цинъюй решит, если ее чувство выплеснется наружу, он лишь гордо встанет рядом и поддержит ее.

В трапезной Цинъюй на сей раз оказывается даже раньше Байцзина – неужели ей понадобилось настолько мало времени, чтобы обновить талисманы? Она успела привести в порядок макияж и одеться в привычное глазу черное ханьфу – пусть даже на ней, как всегда, слишком мало слоев. Волосы, немного растрепанные, небрежно стянуты лентой в высокий хвост. Когда Байцзин входит внутрь, она сразу же широко улыбается и машет рукой:

– Бывшее высочество, идем сюда! Я тебе уже все взяла.

Байцзин приподнимает уголки губ и кивает. Цинъюй всегда выбирает места у задней стены трапезной, поэтому Байцзину в любом случае приходится миновать Чжуанцзяня, который уже стремительно и ничуть не подобающе поглощает лапшу с яйцом и мясом. Тот поводит носом и тут же, стукнув палочками о край тарелки, изумленно распахивает глаза.

– Получше принц никого не мог выбрать, что ли? – кривит губы Чжуанцзянь.

– Я не помню, чтобы спрашивал вашего мнения на этот счет, гунцзы, – холодно произносит Байцзин, бросив на него ледяной взгляд.

– Эти двое кровь мешают, теперь вы принялись, – с отвращением выговаривает Чжуанцзянь. – Тьфу.

– А вы не завидуйте!– невозмутимо бросает Цинъюй, видимо услышавшая диалог.– А-Цзин, ну же, идем, а то невкусно будет!

Ошеломленный взгляд Чжуанцзяня стоит того, чтобы Байцзин впервые за девятнадцать лет своей жизни был рад откровенному нарушению любых правил приличия. Что-то внутри него вздыбливается гневом, захлебывается клокочущим в глубине горла рычанием – и оттого, что бесцеремонный сечжи только что оскорбительно отозвался о Шуанъине и Вэйянь, и оттого, какие слова он произнес в адрес Цинъюй.

«Получше»?

Нет. Байцзин уже выбрал лучшую.

Цинъюй улыбается и активно подкладывает в его тарелку кусочки овощей. Инлуны не брезгуют мясом, но все же предпочитают растительную пищу – она запомнила это еще с самой первой их совместной трапезы. Сама же Цинъюй, как правило, овощи почти не ест. Фэнхуаны живут в поселении в лесу, как известно Байцзину. Скорее всего, основу их привычного рациона составляет дичь.

Меньше чем через палочку благовоний[30] в трапезной появляются Шуанъин и Вэйянь, и почти сразу следом за ними – стражник, несущий в руках узкий свиток с белоснежной бумагой. Байцзин напрягается и медленно откладывает палочки, в спину ему будто вбивают ледяной металлический прут. Все предыдущие разы такой свиток означал, что им предстоит отправляться на очередное сражение с чудовищами.

Но ныне…

– Императором объявлено: первому избранному пора отправляться на битву с божеством, – громко произносит стражник, частично развернув свиток. – В течение сяоши избранный должен явиться в императорский дворец и предстать перед приготовленной формацией, что перенесет его в божественную обитель.

Трапезную словно оглушает раскат грома. В повисшей гробовой тишине Чжуанцзянь порывисто поднимается, едва не опрокинув стол. Молча. Но кулаки его сжаты до побеления костяшек, а глаза беспокойно, почти испуганно бегают по помещению, словно он ни за что не может зацепиться взглядом.

Байцзин вспоминает: принято, что божества должны умирать в определенной последовательности, так же как происходило когда-то их рождение. Порядок – ибо первыми возникли законы, по которым движется мир. Гармония – ибо законы необходимо было привести к единству и балансу. Память – ибо все время земли разделилось на прошлое, настоящее и будущее. Познание – ибо реальность начала течь и меняться вместе со временем. И великий круговорот – ибо появились жизнь и смерть, рождение и увядание.

Начинается череда битв всегда сечжи, а заканчивается шэцзинами – в порядке, установленном самыми первыми избранными. Чжуанцзянь должен идти первым. И, при всей его наглости и невоспитанности, притом что он большую часть времени, проведенного здесь, лишь позорит собственный клан, Байцзин почти сочувствует, видя страх на его лице.

– Эй, гунцзы, – окликает Цинъюй.

Чжуанцзянь оборачивается к ней резким, рваным движением, узоры на роге вспыхивают ярким светом, глаза остро сощуриваются. Но Цинъюй смотрит на него серьезно и спокойно, без единого намека на насмешку.

– Удачи, – говорит она, сложив перед собой ладони и чуть склонив голову. – Вы хорошо сражаетесь. Да падет божество.

– Да падет божество, – вторит ей Байцзин.

Тот же самый жест и те же самые слова повторяют Шуанъин и Вэйянь. Чжуанцзянь, на несколько мяо растерявшись и дрогнув плечами, чуть приоткрывает рот, словно хочет сказать что-то в ответ, – но тут же, сжав губы, едва не вылетает из трапезной, оставив на столе тарелку с недоеденной лапшой и пиалу с недопитым чаем. Цинъюй провожает его странным печальным взглядом.

– Он вернется не таким, – едва слышно, почти одними только губами выдыхает она.

– Откуда ты знаешь? – интересуется Байцзин.

– А? – Цинъюй поворачивается, встрепенувшись, словно не ожидала, что он услышит. – А, я не знаю. Просто, – она издает короткий смешок, – даже такого, как он, должна ведь чему-то научить битва с божеством.

Байцзин чувствует, что за этим смешком, острым и тонким, как лезвие, скрывается гораздо больше, чем Цинъюй собирается показывать. Он не спрашивает. По крайней мере, явно не стоит делать этого здесь.

Они заканчивают завтракать молча. Тишина в трапезной похожа на паутину, плотная, но хрупкая, того и гляди порвется от любого неосторожного движения. Байцзин ощущает нарастающе вязкое ощущение тревоги, сосущее и грызущее где-то под грудиной, медленно разъедающее органы ледяным ядом. Пища не лезет в горло. Он кое-как заставляет себя справиться с половиной тарелки, прежде чем подняться из-за стола.

Перед сражением с монстрами было не так. Их просто взяли и поставили перед фактом: нападение в таких-то землях, выдвигайтесь, убивайте, делайте что хотите – и даже не было времени прийти в себя, не было времени испытать беспокойный, тянущий жилы страх. Но нет ничего хуже, чем дожидаться своей очереди, чем быть не первым и медленно, мучительно приближаться к нужному часу.

– Инлуны убивают божество памяти, я же правильно помню? – спрашивает Цинъюй пугающе легким тоном, когда они выходят из трапезной.

Байцзин кивает. Выражение лица Цинъюй настолько спокойное, даже без улыбки, это совершенно точно не настоящая ее эмоция. Нефритовая неподвижная маска. Байцзин, не задавая вопросов, направляется к собственным покоям, и Цинъюй следует за ним, непривычно серьезная и собранная, – и, только когда они проходят через ворота, плечи ее почти неуловимо, горько опускаются.

– Ты когда-нибудь думал о том, как будешь вырывать божественное