Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

Пальцы крепко сжимают рукоять меча, когда Байцзин проходит в тронный зал, не встречая никакого сопротивления, – бывшему принцу двери все еще открыты. Сложная, многослойная формация, начерченная на полу, слепяще светится желтым. Байцзин останавливается в шаге от нее, отдает положенный земной поклон брату, который чуть вскидывает брови, и черты лица, и так искаженные беспокойством, становятся еще острее.

– Я даже еще не успел позвать за тобой стражника, брат мой, – произносит Байгуан, оправляя рукава церемониальных одежд почти нервным жестом. Его тон сух и безэмоционален, слова кратки, но Байцзин знает – будь они в тронном зале одни, брат сказал бы намного больше и теплее.

– Этот избранный уже готов исполнить свое предназначение, – негромко отзывается Байцзин, поднимаясь на ноги.

Один из старейшин совета, сделав последние штрихи у внешнего контура формации, отходит в сторону, позволяя Байцзину пройти вперед. Байгуан с непроницаемо-холодным выражением лица первый складывает перед собой ладони и сгибает спину ровно настолько, насколько полагается императору. Следом за ним то же самое делают старейшины – и многоголосое «Да падет божество» разливается в воздухе звоном, бьющим по голове оглушительнее тысяч колоколов.

Байцзин закрывает глаза, чтобы не видеть, как взгляд брата ломается треснувшим янтарем. И не чувствует уже ничего, шагая в контур формации.

Где-то там его возвращения, наверное, ждет Цинъюй.

В обители божества безумно холодно. Стужа бьет по открытой коже и мгновенно пробирается под одежду ледяными призрачными пальцами, проникает в самые кости. Байцзин с трудом подавляет охватившую его дрожь и сжимает челюсти. Извлекает из ножен клинок. Металл рукояти обжигает пальцы, но приходится сжать их крепко.

Вокруг – слепяще белое, белое, белое, насколько хватает глаз, снег и лед искрятся на невидимом, непонятном голубоватом свету, куполом смыкаясь над головой. Внутри что-то непрерывно переворачивается, воздуха не хватает, дышать больно, в груди смерзается и рвется на каждом вдохе. Байцзина вновь охватывает страх – и на этот раз он один, а за спиной – только собственные крылья.

– Ты здесь, маленький убийца,– плавным падением снежинок и дыханием холода говорит божество. Байцзин не слышит голос. Он его чувствует, ощущает инеем, оседающим на коже. – Двое моих братьев уже пали. Теперь пришла моя очередь?

Его образ ткется из туманного белого и ледяного синего. Байцзин перехватывает меч немеющими пальцами и медленно-медленно втягивает обжигающий болью воздух. Вдох до легких почти не доходит, замерзает на губах. Как и само время, само пространство вокруг.

Божество, материализуясь, делает шаг вперед.

Байцзин вскидывает взгляд и сталкивается с живым зеркалом.

Волосы белы как снег, ресницы – серебряные нити инея, глаза – прозрачнейший хрусталь, но лицо… Байцзин будто смотрит на себя самого. На искаженное отражение, явившееся в неровных изломах льда. Божество медленно поднимает ладонь, лениво опускает и поднимает веки, и Байцзин почти физически ощущает, как время замедляется, обволакивает тело, становится густым и вязким. Его почти можно зачерпнуть горстью, разрезать клинком, разорвать движением руки.

– Ну что, маленький убийца, – голос божества тих, мелодичен и опасен, подобно морозу вокруг, – поиграем немного?

Байцзин расправляет крылья за крошечную долю мяо до того, как тысячи ледяных игл пронзают его тело. Двигаться тяжело. Ему никогда в жизни не было так холодно, и он словно застревает, не в силах разорвать путы, посередине настоящего, прошлого и будущего, в точке, где все они сливаются воедино.

Вдох. В груди становится больно. Выдох. Дрожь снова пытается охватить тело, пара от срывающегося дыхания почти не видно. Божество смеется громко и самозабвенно, сотрясая звуком стены. Байцзину до глухого, тупого онемения, до мертвенно-белого в пустой голове – никак, и он позволяет крови действовать за него.

Взмах. Байцзин толкает себя крыльями и бросается вперед. Клинок, звеня, сталкивается со льдом. Удар. Вырезанные насечками по самым костям фигуры слишком медленные и текучие, когда сражаешься с монстрами, но самые правильные, когда пространство не позволяет действовать быстро. В замороженном ледяном шаре, в застывшей ловушке есть только «сейчас», еще не сделанного движения меча не существует.

Мыслей нет. Байцзин не думает, что будет делать дальше, – сама реальность не позволяет ему думать.

Вверх. В сторону. Вниз. Снова вверх. Мышцы отказываются слушаться, тончайшие нити инея опутывают все плотнее, режут кожу и вгрызаются в кости. Божество улыбается, растягивает губы в оскале, обнажая острые зубы, лениво поводит ладонью, закручивая-закручивая-закручивая время в головокружительную, мутящую сознание воронку, – и оно попросту перестает ощущаться.

Байцзин взмывает настолько высоко, насколько хватает сил. Костяные наросты на крыльях царапают ледяной купол. Он снова взывает к собственной крови. Вспоминает не о священном ядре, не о своем долге избранного, не о брате, оставшемся в тронном зале. Но о темно-карих глазах и черных крыльях, о простой деревянной шпильке в чужих волосах, о горячем дыхании на коже и теплых-теплых руках.

Он просто должен вернуться к Цинъюй.

Вдох. За мяо до того, как воздух рядом с ним густеет и материализуется острейшим снежным лезвием, Байцзин складывает крылья. Выдох. Он падает. Позволяет себе падать – большим тяжелым камнем из-под самого потолка. Замерзшие пальцы в отчаянном порыве сжимают рукоять – серебряная кровь под содранной кожей сама похожа на иней.

Взмах. У божества ошеломленно расширяются глаза, прозрачная бездна без цвета и дна. Удар. Меч входит в грудь слишком легко, словно под клубящимися белым одеждами вовсе не плоть. Байцзин крыльями бьет по стеклу треснувшего времени. Проворачивает клинок, пригвоздивший божество к полу, как диковинное насекомое, и опускается сверху всей тяжестью, глядя прямо в лицо, слишком похожее на его собственное.

Оглушительный крик рвет пространство. Метель взметывается в агонии вместе со своим повелителем. Байцзин рычит, стискивает челюсти и когтями разрывает божественное тело, словно опуская руку прямо в толщу снега и ледяной воды. Окоченевшие пальцы, потерявшие чувствительность, смыкаются вокруг пульсирующего комка.

Холодно. Бог воет и сотрясается под ним, пораженный и полный ярости. Боль окутывает тело смертельной колыбельной, кружит, кружит, кружит, баюкает морозом, уже сковавшим вдоль каждой жилы. Байцзин опирается на клинок – ладонь кровоточит, серебро стекает по лезвию. Но он должен остаться жив. Должен закончить начатое. Нужно только…

Байцзин вырывает сердце и ослепительной вспышкой видит ледяное пламя, охватившее бога памяти.

Больше он ничего не видит.

Интермедия

Когда чужие глаза не врут

– Чтоб я еще раз подписалась на съемки в такой холод, – дрожа под курткой, накинутой поверх костюма, говорит Цзинь