Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

такие ледяные, как прежде. Иней на ресницах медленно тает, оставляя влажные следы, похожие на слезы, ледяное серебро в волосах обращается мелкой россыпью капель. Цинъюй пытается не думать, не давать воли тревоге, не считать заполошные удары собственного сердца.

Проходит около одной палочки благовоний, прежде чем дрожь начинает ослабевать, – для Цинъюй время тянется так долго, что она могла бы сказать, что минул и сяоши, и шичэнь, и, может быть, даже больше. Байцзин чуть выпрямляет спину, чуть расправляет скованные плечи и делает глубокий протяжный вдох и медленный выдох – пытается выровнять дыхание, понимает Цинъюй.

– Лучше? – спрашивает она.

– Да, – его голос все еще звучит тише обычного. – Спасибо.

Она наконец отпускает его ладони, убирает руки, позволяя Байцзину плотнее закутаться в одеяло, но остается рядом. Присаживается плечом к плечу, чтобы он мог опереться на нее. И еще – Цинъюй приходится признаться себе в этом постыдном малодушии – чтобы не видеть его глаз. Абсолютно белые, пустые, как безжизненная туманная мгла, они кажутся чужими, незнакомыми.

– Значит, они теперь белые? – вдруг в тишине выдыхает Байцзин.

– Что? – удивляется Цинъюй.

– Мои глаза. Ты только что сказала об этом, – растерянно отзывается Байцзин.

– А-Цзин, я ничего не говорила.

Он напрягается на несколько мяо – а потом, тяжело выдохнув, опускает веки. Льнет к ней замерзшим птенцом, устало распластывает на постели крылья, наконец позволяя себе немного расслабиться. Дрожь все еще прокатывается по его телу короткими рваными судорогами, и он жмется ближе, будто пытается вобрать в себя исходящее от Цинъюй тепло.

– Выходит, мысли я тоже теперь иногда слышу, – глухо произносит Байцзин.

Цинъюй поднимает руку и молча принимается перебирать его волосы, чуть влажные от растаявшего инея. Она почувствовала, когда вливала ци, – внутри Байцзина что-то пульсирует, идет волнами, как от камня, брошенного в воду, отдает болезненным резонансом. Чужая сила – одновременно горячая и ледяная – соприкасается с ней и отзывается странным ноющим ощущением в глубине костей, мелкой вибрацией бьет по чувствительным перьям, хотя осязаемой быть не должна.

– Ты не разбудил меня, прежде чем идти, бывшее высочество, – шепчет Цинъюй. – И я проспала. Прости.

Байцзин медленно поднимает веки. В его взгляде нет боли, нет печали и сожаления, только тихая, всепоглощающая растерянность и усталость.

– Мне стыдно… за вчерашнее, – произносит он негромко. – Я не хотел, чтобы ты переживала.

– Вообще-то теперь я переживаю еще больше, – с коротким смешком отвечает Цинъюй.

Байцзин пытается улыбнуться, но губы изгибаются неровно, горько, и получается скорее ломаная усмешка. Он все еще не согрелся, и Цинъюй чувствует исходящий от него холод. Не от кожи, не от одежды, скорее откуда-то изнутри. Оттуда, где теперь бьется умирающее, вырванное сердце божества, которому скоро суждено будет навсегда замолчать вместе с его собственным.

– Оно… жжется, – вдруг выдыхает Байцзин. – Я чувствую, как оно пытается перестроить мою кровь и мои кости. Это пугает.

Цинъюй замирает. Медленно, осторожно опускает руку на его грудь чуть ниже сердца. Закрывает глаза, прислушиваясь, чувствуя, как в ладонь отдает тяжелой, неровной пульсацией. Биение жизни, отобранной у божества, не совпадает с настоящим пульсом Байцзина, они мешаются и наслаиваются друг на друга, как полупрозрачные слои бумаги с разным рисунком, когда не различим до конца ни тот ни другой.

– А еще я… видел себя, – продолжает Байцзин. – Божество выглядело в точности как я. Словно кто-то взял мое лицо, мои черты, мои глаза – и надел их, как маску.

Цинъюй вздрагивает, но подавляет страх, всплеснувший в груди холодной вязкой волной, – и еще что-то примешивается к нему, что-то невидимое, неразличимое и непонятное, как крошечный червячок, подтачивающий изнутри мякоть персика. Маленькая, эгоистичная, почти детская часть Цинъюй невольно радуется, что Байцзин теперь слеп и не может увидеть выражения ее лица.

– Расскажи мне, – просит она, – что было после того, как ты убил его.

– Я не помню, – его голос звучит отстраненно, будто он пересказывает чужой сон. – Только холод. И свет. Потом – ничего. – Байцзин поджимает дрожащие губы. – Цинъюй, я… мне страшно. Я ничего не вижу. Я не знаю, что мне теперь делать.

Он вдруг ловит ее запястье, сжимает ладонь, все еще лежащую на его груди, – движение резкое, почти отчаянное, хотя холодные пальцы едва слушаются. В нем столько беспомощности, что у Цинъюй болезненно щемит сердце. Байцзин медленно поднимает другую руку, слепо протягивает и неуверенно касается лица Цинъюй. Его пальцы осторожно скользят по ее лбу, щеке, подбородку, очерчивают изгиб губ, словно запоминая каждую линию, каждую мелочь, которую он больше не может увидеть глазами.

Она наклоняется ближе, осторожно целует его в лоб, в уголок холодных обветренных губ. Байцзин мелко дрожит, и, кажется, влага на его щеках – уже не просто талая вода. Оставив очередной короткий поцелуй на холодной коже, Цинъюй ощущает соль.

– Ты справишься. Я верю, ты сможешь. Это всего лишь глаза, – шепчет Цинъюй. – А пока ложись. Отдохни. Я буду здесь.

Байцзин медленно опускается на постель прямо в одежде и обуви, узко сложив крылья вдоль спины, сворачивается клубком – Цинъюй помогает ему улечься, поправляет подушку, укутывает получше. Его дыхание становится ровнее, хотя тело все еще время от времени пробивает дрожь, короткими, отрывистыми волнами, как отголосок прежнего холода.

Он засыпает очень быстро, будто только успел закрыть глаза – и уже провалился в сон. Цинъюй бережно накрывает его еще одним одеялом. Потом садится у окна, обхватив колени, и сквозь полупрозрачную рисовую бумагу смотрит в никуда. Тепло жаровни почти не достигает уголка, в котором она устроилась, и Цинъюй немного расправляет крылья, укрываясь от холода.

Ей самой все равно, что божество завтра отнимет у нее. Хоть даже сами крылья. Ничего не сравнится со смертью. Но Байцзин… ему, похоже, не все равно.

Байцзин спит долго – так долго, что солнце успевает подняться высоко, а тени в комнате становятся короткими и резкими. Цинъюй приносит ему еду и чай из трапезной, но не будит, лишь сидит рядом, наблюдая за ставшим наконец спокойным, почти безмятежным лицом. Но, увы, она знает – за закрытыми веками его глаза белы и больше не увидят света, а в груди бьется чужое сердце.

Он просыпается резко, словно от толчка. Вздрагивает, распахивает глаза – невидящий взгляд мечется по пространству, дыхание учащается, становится прерывистым, а на лице отражается паника.

– А-Юй?.. – зовет Байцзин дрогнувшим голосом.

– Я здесь. – Она тут же касается его руки, мягко, но уверенно обозначая свое присутствие. – Не бойся. Я рядом.

Его пальцы смыкаются вокруг ее запястья цепко и почти больно, удлинившиеся когти чуть царапают кожу, но Цинъюй не