Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

Допив чай, Лин Ань отставляет стаканчик на скамейку – один из стаффов, неуловимо оказавшись рядом, тут же его убирает. От Ван Хуа Лин Ань все еще не отстраняется, видимо вполне удовлетворенный их положением. К его губам наконец возвращается розовый цвет, плед накинут на расправленные плечи почти свободно.

– Син-сяньшэн, а можно вопрос касательно лора? – интересуется Лин Ань.

– Да, конечно. – Ресницы Син Хэна, дрогнув, приподнимаются, но смотрит он все еще перед собой.

– Чисто теоретически: сколько мог бы прожить Хэнсин? Ему ведь в итоге не придется умирать, насколько я понимаю.

Взгляд Син Хэна на мгновение становится странным. Впервые он поворачивает голову медленным, скованным движением. Ван Хуа делает вид, что очень увлечена листанием ленты в телефоне, но боковым зрением прекрасно видит, что смотрит Син Хэн далеко не на Лин Аня. На нее. Пристально, болезненно, почти не моргая, как делает слишком часто на съемочной площадке за прошедший месяц.

– Я никогда не задумывался над этим, – наконец отвечает Син Хэн. – Но, думаю, довольно долго.

Лин Ань хмурится – похоже, ему не хватило этих двух коротких фраз. Но уточняющих вопросов он больше не задает. Он поводит плечами, откладывает в сторону грелки, сбрасывая плед и аккуратно сворачивая его. Ему еще переодеваться, смывать грим и наносить совершенно другой – судя по всему, режиссер решил доснять сцену боя сегодня, так что торчать на площадке им явно до победного.

Ван Хуа вскидывает голову, все-таки встретившись взглядом с Син Хэном, – и прежде, чем он, моргнув, отворачивается, тонкий ободок темно-зеленых линз становится заметен в неярком свете. Что-то тугое, мучительное сворачивается внутри, скручивает внутренности. Ван Хуа с долгим прерывистым выдохом опускает веки.

Похоже, она прекрасно знает, какого цвета на самом деле его глаза.

Глава 7

Когда истина рассыпается осколками

Цинъюй пробуждается непривычно рано от смутного чувства тревоги. Оно терзало ее и накануне, когда она засыпала. В памяти еще живо безмолвное отчаяние Байцзина, его тихая, беззвучная истерика, то, как он сломанной куклой с поврежденными шарнирами обмяк в ее руках, как она довела его кое-как до покоев и уложила в постель, непривычно хрупкого, испуганного, растерянного – и даже не скрывающего это.

Ее саму почти не тронули ни увечье Чжуанцзяня, ни оторванная рука Шуанъина. Цинъюй позволила себе только мимолетную слабость, когда осознание того, что конец уже близок, накрыло с головой. Когда слишком ярко вспыхнули перед глазами картинки: она пронзает божество клинками, забирает пульсирующее сердце и теряет намного больше, чем приобретает взамен.

Потому что в ее венах кровь не серебряная. Ее тело не готово к тому, чтобы божественная мощь вошла в него. Цинъюй остается надеяться на то, что она хотя бы останется жива, хотя бы дотянет до того, чтобы предстать перед священным ядром.

Просто как-то слишком поздно и внезапно она поняла, что своим отчаянным выбором может подвести весь мир, и на несколько мгновений ее сломало. Но ради Байцзина, ради себя самой Цинъюй стремительно собрала себя по еще не успевшим рассыпаться кусочкам, заклеила неровные сколы и снова стала целой.

Тревога ощущается мелкой-мелкой дрожью внутри. Словно что-то застыло в воздухе натянутой тончайшей струной, готовой оставить незаживающей порез, стоит только ее случайно коснуться. За окнами уже светло, близится уши, в покоях гораздо прохладнее, чем было вечером, – жаровня почти угасла, пламя теплится в горстке тускло мерцающих углей.

Цинъюй несколько раз моргает, пытаясь согнать сон. Голова отчего-то тяжелая, мутная, словно и не спала вовсе. Она медленно приподнимается на локте. И в тот же миг ее взгляд упирается в фигуру в дверном проеме. Байцзин. Он стоит, прислонившись к стене и оперевшись на нее ладонью, словно боится потерять равновесие.

– А-Цзин? – голос Цинъюй тих, но даже это заставляет его вздрогнуть.

Байцзин прерывисто вдыхает, резко дернув головой и зажмурившись. Его плечи непрерывно крупно дрожат, он кутается в верхние одежды и неловко прижимает к телу крылья. Цинъюй мгновенно вскакивает с постели, подбегает к нему и осторожно касается плеча. Пальцы тут же ощущают холод – Байцзин ледяной, как если бы провел несколько часов на морозе. Внутри все сжимается в тугой, скользкий комок.

Где он был?

– Прости, – произносит Байцзин едва слышно, посеревшие – вместо синевы – губы шевелятся с трудом. – Я… не видел, куда шел. Сейчас я покину твои покои.

– Как это… не видел? – недоумевает Цинъюй.

Она не уверена, что хочет знать ответ на свой вопрос.

Но Байцзин уже медленно приподнимает веки. Его глаза – совершенно белые, лишенные зрачка и радужки, словно залитые молочным туманом. На нижнем веке едва заметны полустертые серебристые следы. Кровь. Цинъюй пронзает осознанием, острым и болезненным, словно прямо в межреберье вогнали с размаху лезвие.

– Ты уже принял испытание, – выдыхает она глухо, почти беззвучно.

Байцзин скованно кивает, морщится, сильнее сжимает пальцы на плечах. Цинъюй чувствует, как в горле встает тяжелый ком. Она знает: испытания божеств никогда не проходят бесследно. Но слепота…

Байцзина трясет так сильно, что зубы выстукивают дробь, хотя он явно пытается сдержать дрожь, судя по тому, как напряжены мышцы под ладонью Цинъюй. Его одежды, ресницы и волосы покрыты тонким слоем инея – что бы ему ни пришлось пережить, он явно промерз до самых костей. «Сначала – помочь ему согреться, только потом – задавать вопросы», – мысленно твердит Цинъюй, отгоняя нарастающую панику.

– Идем сюда, – говорит она мягко, но твердо.

Она бережно ведет его к постели, усаживает на край и тут же укутывает одеялом. Пододвигает жаровню, подбрасывает углей, и пламя, вспыхнув ярче, начинает разливать по комнате живительное тепло. Байцзин сжимается в дрожащий комок, даже не потянувшись к огню, – его тело словно застывает ледяной фигурой в той позе, которую приняло под руками Цинъюй.

– Так холодно… – шепчет он.

– Знаю. – Цинъюй на ощупь находит его ладони под одеялом и накрывает своими. – Потерпи немного. Сейчас согреешься.

Медленно выдохнув, она пускает через пальцы ровный, осторожный поток ци – и вместе с ним тепло. Байцзин поначалу едва реагирует – словно почти и не чувствует прикосновения, – но постепенно его дыхание становится чуть ровнее. Он медленно приподнимает голову, заторможенно моргает, будто только сейчас начиная в полной мере осознавать, что происходит.

– А-Юй…

– Я здесь, да, – мягко произносит Цинъюй. – Я рядом.

Байцзин слабо, но цепко сжимает ее пальцы в ответ, будто боится, что она может исчезнуть. Его руки все еще холодные, но уже не