Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

Ее глаза блестят, горячо и влажно, и Байцзин, не удержавшись, сжимает ее ладонь, крепко обхватывает теплые пальцы своими вечно прохладными, прячет в плотной ткани широкого рукава. Цинъюй слегка дрожит – и на сей раз, он уверен, точно не от холода.

Осознание приходит внезапно и проникает между ребрами тончайшим лезвием клинка.

Цинъюй боится.

Серебряная кровь дает силу и защиту. Избранные шэньшоу буквально рождены такими лишь для того, чтобы сразить божество, разорвать его грудь и вырвать сердце, чтобы завладеть мощью, которая им предначертана. Но за много циклов лишь единожды на этот бой отправлялись те, в чьих жилах серебряной крови нет. Самый первый. Начало начал.

Конечно, Цинъюй страшно. Конечно, если и сам Байцзин, который живет с мыслью о своем предназначении уже несколько лет, охвачен сейчас знобким, глухим ужасом, которому пытается не дать выход, заставить его застрять в костях и не подняться выше. Цинъюй – как бы смела она ни была – обычная самка, принявшая нелегкое для себя решение.

Она… выйдет из этого сражения живой? У них еще есть время перед шагом к священному ядру?

– Я не задумывался, – говорит он. – Но мы сможем это сделать.

Впервые Байцзин обнимает Цинъюй первым, и впервые она даже не двигается в этих объятиях, застыв тихой, неожиданно маленькой, нежной статуэткой. Байцзин прижимает ее к себе, закрывает глаза, тонет в тепле ее тела, чувствуя, как сердце кричит в груди и никак не может замолчать. Пальцы сжимаются на черном шелке. Скользком. Тонком. Таком страшно невесомом.

У них еще есть время.

Байцзин должен верить.

Они остаются в его покоях, устроившись у горячего источника и тихо расчесывая друг другу волосы. Байцзин выпадает из реальности, пропуская меж пальцами легкие блестящие пряди, текучие, как звездная река, как турмалиновые черные нити в одном из парадных одеяний, которые он носил, когда еще был принцем. Гребень рассекает эту реку, поднимая и тут же успокаивая волны.

У Байцзина дрожат пальцы. Он позволяет себе раствориться в огненном озере, носящем имя Цинъюй, лишь бы ожидание не стучало, не билось внутри беспощадно настойчивой бурей. Почти получается. Только почти.

Чжуанцзянь возвращается спустя шичэнь. В общем дворе поднимается шум, и Байцзин с Цинъюй выходят, чтобы увидеть его – почти невредимого, но поломанного, разбитого, расщепленного, как дерево, ставшее жертвой молнии. Чжуанцзянь шатается при каждом шаге, глаза его пусты и почти безумны, а вокруг рта серебристыми потеками засохла кровь. Он волочит за собой меч, не убранный в ножны, лезвие оставляет глубокую борозду на тронутой инеем земле.

Он останавливается, глядя на все и ни на что одновременно, открывает рот – но издает только скрипучее мычание.

Языка нет.

Что-то ледяное, огромное, смертоносное накрывает Байцзина, глушит звуки вокруг и заставляет мир выцвести до серого, черного и серебристого. Он всегда знал, что за сердце божества полагается плата. Но одно дело – прочитать в легенде, и совсем другое – увидеть самому. Ничто в чужих глазах. Кровавое месиво во рту вместо языка, полосы сверкающей, будто ненастоящей крови на зубах и губах.

Байцзин почти не помнит остатка этого дня. И следующего тоже. Шуанъин, отправившийся на битву вторым, возвращается к обеденной трапезе без правой руки. Ее словно срезало одним взмахом огромного лезвия по самое плечо и прижгло, обезобразило плоть пламенем. Он держит копье дрожащей левой рукой, все такой же непоколебимый, прямой, как собственное оружие, но в обычно твердом взгляде что-то едва уловимо трескается, подобно тонкому слою льда поутру на лужах.

Вэйянь плачет. Чжуанцзянь с трудом пытается пить обычную воду, давится и захлебывается, обливая одежду, но взгляд его, вопреки высокомерной гордости, равнодушен и бесцветен. «Он вернется не таким», – сказала Цинъюй. Выходит, она была права.

– Ничего, – говорит Шуанъин ровным голосом, хотя тонкие губы, искусанные в кровь, кривятся от боли. – Могло быть хуже. Всего лишь рука. Нам и так умирать скоро.

Могло быть хуже.

Дальше Байцзин существует как в стремительном непрекращающемся кошмаре. Он тренируется с мечом почти до самого хайши, до густой чернильной темноты, накрывшей обитель избранных. Одежды становятся мокрые от пота и холодят до озноба кожу, мышцы горят, а пальцы уже не чувствуют рукоять. Байцзин вымотан настолько, что стоит ему только остановиться – и ноги точно подведут, не удержат, он упадет без сил.

Но он пытается забыться. Внутри сворачивается жгучий страх, давит и душит, рвет и выкручивает жилы, и Байцзин не знает другого способа его не чувствовать. Оружие, родное и знакомое, оттягивает кисть до онемения, до тупой болезненной пульсации. Байцзин стискивает зубы и продолжает методично, отчаянно, рвано повторять движения одно за другим. Совсем не так, как в него много лет вкладывали многочисленные наставники.

Ему завтра тоже идти на бой.

Бой, из которого он не вернется тем же самым Байцзином.

– А-Цзин. А-Цзин, пожалуйста, остановись. Иди спать, прошу тебя.

Цинъюй, появившаяся будто из ниоткуда, на середине очередной фигуры обхватывает его руками и укрывает в кокон крыльями, наклоняет голову, почти касаясь губами подбородка и изгиба шеи. Байцзин роняет меч, выпускает его из пальцев, не удержав больше, и уставшее, ватное тело наконец его предает. Он медленно оседает на колени, не чувствуя ног. Не чувствуя ничего, кроме закручивающейся спиралью пустоты внутри.

Почти в полной темноте Байцзин беззвучно плачет в руках Цинъюй, а она молча сцеловывает его слезы горячими губами. Он не помнит, как в итоге оказывается в покоях и как засыпает, в памяти остаются только всепоглощающая усталость и негреющее тепло тонких пальцев на коже. Сон, поверхностный и почти не дающий отдыха, пожирает его, заглатывая огромной черной пастью.

Наутро Байцзина охватывает мерзкое, липкое чувство стыда – за собственную слабость, за неуместную тихую истерику. Цинъюй самой плохо – а он вынудил ее успокаивать себя. Байцзин собирается быстро, облачается в тот же цзяньсю, в котором ходил на сражения с монстрами, туго шнурует наручи и почти до боли стягивает волосы в пучок подаренной Цинъюй лентой. Надевает поверх еще один слой, плотный светло-голубой, почти кажущийся белым чаошэн[31]: легенды гласят, что дом божества памяти – царство льда.

Собственное лицо в тусклом зеркале кажется пустым. В звенящем, деревянно-тяжелом теле не остается места страху. Байцзин просто хочет поскорее покончить со всем этим. Его тошнит от одной только мысли о пище, и он не идет в трапезную. Его охватывает сожаление, когда он вспоминает прошлый день, и