Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

капельки серебристой крови, и Цинъюй отчего-то засматривается, чувствуя, как горячая волна заливает лицо. Его губы теперь влажные, глаза совершенно черные, а распахнутые крылья мелко-мелко дрожат.

Наверное, дело в каких-нибудь особых феромонах. Иного объяснения, почему у нее так сильно кружится голова, Цинъюй не находит. Хотя запах Байцзина – всего лишь кожа и мыльный корень, и еще что-то… немного сладковатое, легкое – может быть, масло для волос… или с помощью чего там инлуны ухаживают за собой… Но ей отчего-то хочется в этом запахе раствориться, распасться на мелкие-мелкие кусочки, и она закрывает глаза.

Мир качается, плывет, делает вдохи и выдохи не в такт. Цинъюй припадает губами к виску Байцзина, носом зарывается в его волосы. Дыхание, неожиданно горячее, обжигает шею. Всплескивает вода. Его руки все еще на ее бедрах, он пытается сдвинуть ладони, и она чувствует, как когти сквозь тонкую, почти полупрозрачную от влаги ткань неосторожно впиваются в кожу и процарапывают ее.

– Эй! – невольно вскрикивает Цинъюй. – Аккуратнее!

Байцзин тут же замирает, чуть отклоняется назад, непонимающе хлопая глазами, как мышь, только-только выползшая из норы. Его взгляд затуманен, подернут поволокой, как бывает у пьяных или после долгого сна, приоткрытые губы блестят от слюны. «Прекрасен», – думает Цинъюй, толком не обращая внимания на легкое жжение от царапин, чуть надавливает на его затылок, притягивая обратно. Байцзин мягок и податлив, но все равно немного сопротивляется.

Не разрывает зрительный контакт, пока не услышит, в чем дело. Какая прелесть, невозможно, нельзя быть таким милым, это ужасно.

– Ты меня немного задел, – поясняет Цинъюй, неровно дыша. – Когтями.

– Извини! – Байцзин тут же торопливо убирает руки с ее бедер. Испуг почти возвращает его голосу ровный тон. – Я сильно поранил?

– Нет, все нормально. Просто будь осторожнее, – отмахивается Цинъюй.

У нее все еще немного кружится голова, и она все еще чувствует себя не до конца насытившейся. Вместо мыслей блаженная пустота. Цинъюй невпопад смеется, глядя, как Байцзин, со все еще плывущим взглядом, поднимает одну руку и внимательно смотрит на собственные когти, будто пытаясь оценить ущерб, который мог нанести.

Смеется, пока улыбка не застывает на ее лице.

На кончиках когтей Байцзина – красное, а не серебряное. Он моргает. Несколько раз. У него медленно сужаются зрачки, янтарь проступает по бокам черноты, холодный, как лед. Цинъюй замирает пойманной в силки птицей, задыхается, теперь уже от паники, – прямо в центре груди нарастает, мешаясь с жаром, закручивается мерзкое сосущее ощущение, и она не знает, куда деваться и как от него спрятаться.

Не может быть.

Неужели он умудрился?..

Байцзин переводит на Цинъюй шокированный, треснувший взгляд. Стремительно делает шаг назад, путается в собственных ногах, едва не потеряв равновесие, складывает крылья с громким хлопком, всплеснув водой. Смотреть на него больно и страшно, мир, еще недавно такой светлый, такой теплый, бьет, оглушая.

Цинъюй неожиданно остро ощущает холод.

И понимает, что бежать некуда.

Глава 6

Когда приходит тьма

У Цинъюй не серебряная кровь.

Байцзину кажется, что в голове пустота без единой мысли. Он невидяще смотрит на красные следы, оставшиеся на когтях. Губы все еще горят, на коже жар от прикосновений Цинъюй – но в груди резко становится холодно. Байцзин бессильно глотает воздух, морозный и густой от колючего водяного пара, и не может наполнить им сжавшиеся легкие. Смотрит на Цинъюй – не в силах поверить, не в силах даже до конца осознать.

Она… не избранная?

В голове что-то щелкает: Байцзин вспоминает то, на что никогда не обращал внимания, на чем не задерживался взглядом, даже не задумываясь, воспринимая как должное. Алеющие губы. Краснеющая кожа. Как у обычных шэньшоу.

– У тебя много вопросов, верно? – тихо произносит Цинъюй.

Она съеживается под его взглядом, сжимает пальцы в замок на коленях. Волосы не собраны и спутаны, пояс толком не завязан, тонкая нижняя юбка стала почти полупрозрачной от воды, на ткани, волосах и ресницах крошечными кристаллами оседает иней. Цинъюй смыкает маховые перья перед собой, закрывается, как щитом, и кажется непривычно маленькой и беззащитной.

Но Байцзин только что узнал, что она сумела обмануть каким-то образом не только его – но и всех, кто собственными глазами смотрел на ее кровь. Даже самого императора. Безжалостно, ловко, ни разу не выдав себя. Ни разу даже не допустив, чтобы кто-то начал сомневаться, что она имеет полное право здесь находиться.

Цинъюй, такая искренняя, такая открытая Цинъюй – и оказалась лгуньей?

Во рту горько и сухо. Внутри у Байцзина что-то трескается, рвется – часть его, державшаяся на тоненьких хрупких ниточках, падает с оглушительным грохотом. Мучительно хочется, чтобы он ошибся. Этого просто не может быть. Но кровь на когтях действительно красная, сколько на нее ни смотри, сколько ни пытайся перекрасить взглядом. Цинъюй молчит напротив, закусив губу, и участившийся пульс стучит набатом в висках.

Больно. Как же… больно.

А он только что повенчался с ней крыльями. Так долго обдумывал этот шаг, чтобы в итоге решиться на него спонтанно и в абсолютно неподходящих обстоятельствах, нарушив все, что только можно было нарушить, и отринув все, что только можно было отринуть.

Для инлунов венчание – очень личный ритуал, его всегда совершают тихо, наедине, сливаясь после телами и душами. И, когда Цинъюй внезапно оказалась перед ним, растрепанная, теплая и еще более бесстыдная, чем обычно, когда раскрыла собственные крылья, Байцзин не выдержал. Он прекрасно осознавал, что делает. Он хотел этого, пусть даже все внутри него мелко-мелко дрожало от волнения.

Вода соединилась с огнем, изошла паром, и сознание сладко рассыпалось, размылось. Байцзин не желал никого, кроме Цинъюй, ни с кем больше не соединил бы свою жизнь и свою судьбу, короткую, как полет крохотной хрупкой поденки по весне. Он отдал бы ей всего себя, если бы мог, и принял бы ровно столько, сколько она решила дать в ответ.

А теперь – что ему делать?

– Как? – выдавливает Байцзин всего одно слово.

В глазах Цинъюй – вина и страх. Ее плечи мелко дрожат, а губы сжаты, она не поднимает голову, чтобы не сталкиваться взглядами. Разум Байцзина бьется, как раненая птица в клетке, еще больше ломающая крылья. Сердце кровит прямо за ребрами, тихо, отчаянно, и рвется на мелкие-мелкие куски.

Если она солгала в этом, то во всем остальном – тоже? Она использовала его?

– Специальные талисманы. Возможно, они неидеальны и не всесильны, но