Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд

в теплую воду, смывая с пальцев подсохшую красную кровь. Словно ее и не было. Цинъюй смотрит на него, почти не моргая, – и он делает шаг вперед, протягивает руку, чтобы помочь ей встать. В темно-карих глазах напротив что-то трескается, как разбившееся зеркало.

– Пойдем внутрь, – мягко произносит Байцзин. – Тебе нужно высушиться и согреться, ты замерзла.

– Нет, нет, стой, я не понимаю. Ты разве… не чувствуешь ко мне отвращения? – сбивчиво, почти шепотом выдыхает Цинъюй. – Не станешь рассказывать его величеству Байгуану, что я всех обвела вокруг пальца?

– Я не смогу почувствовать к тебе отвращение, даже если захочу. Для этого мне придется вынуть собственную душу и растоптать ее, – честно признается Байцзин. – И, если никто не должен был узнать твою правду, я сделаю вид, что мне тоже ничего не известно.

На самом деле Цинъюй могла бы сейчас вырвать его сердце и растерзать в клочья, а он все равно не сумел бы по-настоящему ненавидеть ее. Он умер бы, испытывая самую ослепительную, самую чудовищную боль, – и в последнем его вздохе осталась бы любовь к ней, пусть даже отравленная и острая.

Но Цинъюй не растерзала.

И Байцзин делает выбор. Он принимает и ее правду, и ее ложь, потому что сама Цинъюй для него важнее, чем целые миры. И Байцзин ей верит. И слезам, так и не пролившимся, и горькому излому губ, и срывающемуся голосу, и тому, насколько хрупкой Цинъюй выглядит сейчас.

Она протягивает дрогнувшую руку, вкладывает холодные пальцы в его ладонь и сжимает, словно боится, что он сейчас передумает. Байцзин медленно расправляет одно крыло, укрывает Цинъюй и чуть притягивает к себе, защищая от осеннего холода. Вблизи еще более ощутимо, как сотрясаются ее плечи, – Байцзин впервые видит, чтобы Цинъюй дрожала от холода, ведь обычно температура тела фэнхуанов довольно высока.

Он спешит вывести Цинъюй из воды и пройти внутрь покоев – поскорее, ведь она босая, даже без носков. Быстро разувается. Молча усаживает ее на мягкую кушетку, укутывает теплым одеялом с кровати, подтягивает ближе разожженную жаровню. Потом опускается на колени напротив и, сложив пальцами печать, вытягивает воду из промокшей одежды.

– Я думала, ты будешь злиться на меня, – произносит Цинъюй, прерывая тишину.

– Я собирался. Не получилось, – отзывается Байцзин. И зябко поводит плечами – по дороге от источника его собственные штаны и подол верхних одежд схватились инеем, ноги замерзли, и это ощущается крайне неприятно.

– Высуши себя тоже, – предлагает Цинъюй, видимо заметив его невольный жест. – Тебе ведь самому холодно.

– Я не полураздет, – замечает Байцзин, дрогнув уголками губ, – в отличие от тебя.

– О, ну знаешь, я очень торопилась к тебе, бывшее высочество, – улыбается Цинъюй, плотнее кутаясь в одеяло. Она подтягивает к себе босые ноги, укрывая и их тоже, и становится похожей на нахохлившуюся ворону.

Байцзин издает короткий смешок – и напряжение между ними наконец рассеивается, подобно дыму от небольшой курильницы, стоящей на столе. Он все-таки высушивает собственную одежду и остается как сидел – напротив Цинъюй, почти благопристойно сложив ладони на коленях. От жаровни, стоящей совсем рядом, тепло. Даже немного горячо. Но ему не хочется двигаться.

Выражение лица Цинъюй становится почти спокойным, на губах, к которым медленно возвращается цвет, немного печальная улыбка. Она наклоняется, протягивает руку, проводит прохладными пальцами по щеке Байцзина, кончиками ногтей щекотно задевает кожу. Нежно. Трепетно. Это ощущается совсем не так, как на источнике, когда голова кружилась от желания.

Он прикрывает глаза, невольно подается навстречу прикосновению. Угли потрескивают в жаровне, сухие теперь ноги постепенно отогреваются. И сердце, почти залеченное, смазанное мазью и замотанное бинтами, бьется ровно. Словно ничего не случилось.

Хотя, если подумать, и в самом деле не случилось.

– Я не заслужила тебя, а-Цзин, – шепчет Цинъюй едва слышно. – Ты слишком хороший. Я обманула тебя, а ты все еще ведешь себя так, будто без памяти любишь меня.

– Но я ведь в самом деле без памяти люблю, – легко признается Байцзин.

Правда, его тут же заливает жаром до самых корней волос. Цинъюй смеется, почти так же свободно и звонко, как обычно, и Байцзин перехватывает ее все еще холодную ладонь, мягко сжимает и немного растирает, чтобы согреть. Прежде Цинъюй сама делилась с ним теплом – он ощущает что-то трепетное в том, чтобы ответить ей тем же.

– Слишком хороший. Я же говорю, – отзывается Цинъюй.

И будто ничего не изменилось.

Ничего, кроме всего.

Если венчание крыльями должно завершиться полным единением тел и душ, то они сделали все почти правильно. Если говорить о душах – уж точно. А до конца соединиться телами у них еще будет возможность. Даже если не будет – ничего, Байцзин уже отпечатал в памяти жар прикосновений и горячую, пламенную порывистость, срывающую все возможные ограничения. Большего ему не нужно.

Цинъюй, согревшись, покидает покои Байцзина в начале чэньши. Исчезает стремительно и с рассеянной улыбкой, будто хочет поскорее сбежать. Он только видит через полупрозрачную промасленную бумагу окна, как темный силуэт взмывает вверх. Байцзин укладывает одеяло обратно на постель, аккуратно расправляет его, разглаживает каждую складку. Выпрямляется. Какое-то время стоит, застыв, глядя в одну точку, не осознавая, куда и на что именно смотрит.

Тайна Цинъюй ложится под ребра горячим, только из огня вынутым угольком. Настоящий избранный где-то там, в поселении фэнхуанов, продолжает жить и ни о чем не догадывается – а она пришла сюда, чтобы защитить его. Чтобы сохранить чужую жизнь, предложив священному ядру собственную. И пусть кровь Цинъюй станет серебряной. Сейчас она красная, как у обычных шэньшоу.

Так значит…

Все это время она была уязвима. Если бы хоть один монстр алого моря ранил ее, с ней могло случиться то же самое, что со всеми императорскими воинами, которые погибли за последние дни, сражаясь плечом к плечу с избранными. Цинъюй наверняка знала это. Не могла не знать. И все равно бросалась в бой.

Байцзин ощущает ком в горле – восхищение, смешанное с болью и ужасом. Несмотря ни на что, он правильно выбрал, с какой самкой венчаться крыльями. Будь она хоть трижды не его вида, рискни она обмануть самого императора – Байцзин вывел имя Цинъюй яркой, густой тушью на собственной душе, тщательно вырисовал каждый иероглиф. И, какой бы она ни была, отныне и до скорой смерти – она его.

Это осознание захватывает Байцзина и почему-то, вместо того чтобы потопить, наконец помогает сделать вдох полной грудью.

Он неторопливо переодевается в более формальные одежды, накидывает сверху бело-синий плотный дасюшэн[29] и собирает волосы гуанью. Той